Птицы молчат по весне

Глава 18

В сердце графа Левашёва царила настоящая весна. Наконец-то! Вчера, спустя неделю после того, как ему разрешили вставать с постели, лакей подал ему записку от графини Нессельроде. Кроме расспросов о здоровье, её сиятельство настоятельно приглашала Владимира прибыть к ней на завтрак, и таинственно намекала, что некая особа желает увидеть его.

Неужто Софья Нарышкина?! Едва дыша от волнения, Левашёв нацарапал ответ. Какая же она смелая! Самой назначить ему встречу после дуэли, после того, как о них наверняка начали судачить в целом свете!

К особняку на Английской набережной Левашёв подъехал в собственном ладно: он был ещё слаб для поездок верхом. И уже поднимаясь в сопровождении лакея по мраморной лестнице, украшенной скульптурами, он услышал звонкий голосок Софьи Дмитриевны, которая беседовала с хозяйкой. Владимир затаил дыхание и еле удержался, чтобы не преодолеть остаток лестницы бегом.

Левашёв не сомневался, что графиня Нессельроде прекрасно осведомлена об их с Софи тайном романе, но нужно было соблюдать приличия. Как только ливрейный лакей доложил о его приходе и распахнул перед ним двери — Левашёв изобразил вежливую светскую улыбку и, раскланиваясь, вошёл в столовую, как ни в чём не бывало.

За свою выдержку он был вознаграждён пристальным взглядом и несмело-радостной улыбкой Софи Нарышкиной. Она смотрела на него, не отрываясь, забыв даже ответить на приветствие. Владимир отдал бы всё на свете, лишь бы остаться с нею наедине, и готов был расцеловать госпожу Нессельроде, когда она внезапно «вспомнила», что должна написать невероятно важное письмо и удалилась в свои покои.

Стоило хозяйке дома скрыться из виду, Левашёв вскочил, бросился к Софи и, упав на колени, прижался губами к её ладоням. Софья, не скрываясь, заплакала от волнения; прошло немало времени, прежде чем с помощью ласковых слов и поцелуев он убедил её, что здоров и чувствует себя прекрасно, если не считать невыносимой тоски по ней.

— Владимир Андреевич! Я же чуть с ума не сошла! Как вы могли вот так?.. Если бы я знала, ни за что не отпустила бы вас тогда с Шаинским! А если бы вас убили?!

— Простите, любовь моя, я не мог иначе! Увы — мы, мужчины решаем наши споры с помощью оружия… Но я ни за что не причинил бы вреда господину Шувалову — он ведь считался вашим женихом, я не смог бы поднять на него руку! — страстно шептал в ответ Левашёв.

Софья усмехнулась сквозь слёзы.

— Пожалуй, в этой вашей ужасной дуэли есть одна хорошая вещь: с того дня я не видала графа Шувалова, он не писал нам и никак не напоминал о себе… Маменька весьма раздражена: она ведь категорически запрещала мне даже думать о вас! А тут Шувалов сам решил отойти в сторону! Мама расстроена; она даже решила взять моего младшего братца и уехать в одно из своих имений. А я осталась с отцом.

«Вот и чудесно!» — радостно подумал Владимир: отец Софьи Дмитриевны вряд ли станет мешать их отношениям.

— Вы уже совсем поправились, Владимир Андреевич? — беспокоилась Софи. — Доктор Рихтер говорил…

— Забудьте об этом, моя дорогая, — ответил Левашёв, жалея, что сквозь ворот рубашки и галстук не виден впечатляющий шрам от пули Шаинского. — Правда, после дуэли у меня сделалась горячка… Я думал, что умираю, и готовился умереть с вашим именем на устах…

— О, не говорите, не говорите таких ужасных вещей!

— Но мысли о вас, тоска по вас воскресили меня! Я слишком мечтал вас увидеть снова, чтобы позволить себе умереть! — эффектно закончил Левашёв, надеясь, что его лицо всё ещё покрывает интересная бледность.

Софья сидела, едва дыша, и глядела на него испуганными глазами.

— Но что же теперь с нам будет? — умоляюще спросила она. — Ведь формально моим женихом всё ещё остаётся граф Шувалов. Маменька гневается на нас с вами и говорит, что император не одобрит такого самовольства.

— Я знаю, — проговорил Владимир, — что ваша матушка любит и жалеет вас; она не станет выдавать вас замуж против воли. Ведь она, я уверен, столь же добра, сколь прекрасна собою!

— Это правда, — застенчиво ответила Софья, — но только его величество… Он ведь весьма благоволит семье графа Шувалова, а я…

Левашёв вполне понимал, о чём она говорит: его императорское величество очень пёкся о судьбе незаконной дочери, и, разумеется, предпочёл бы видеть её замужем за представителем семейства Шуваловых, а не за каким-то там неизвестным графом Левашёвым, разбогатевшем только благодаря женитьбе! Но он, Левашёв, теперь находится на очень хорошем счету в министерстве иностранных дел, его ценит сам Нессельроде — вероятно, скоро и император узнает, что граф Левашёв — не пустое место!

Владимир нежно взглянул на Софи.

— Вы не должны ни о чём беспокоиться, дорогая! Я сделаю всё, чтобы заслужить одобрение вашего родителя! — Он нарочно не уточнил, какого родителя имеет в виду. — И только когда у вас не останется никаких сомнений в нашей любви и верности — я осмелюсь просить вашей руки!

— Владимир Андреевич, я… Я не думаю, что тут могут быть какие-то сомнения… — опуская глаза, прошептала Софья Дмитриевна.

Однако стоило подумать о соблюдении приличий: вот-вот должна была вернуться графиня Нессельроде. Владимир напоследок спросил у Софья, нет ли у неё какого-нибудь желания, которое он мог бы иметь счастье удовлетворить? В ответ мадемуазель Нарышкина пожаловалась, что из-за жизни в Европе совсем позабыла русский язык и литературу, забыла даже как писать на русском! Не мог бы Левашёв подарить ей какую-нибудь книгу — свою любимую — с помощью которой она могла бы воскресить в памяти родной язык?

— Непременно, непременно, — подтвердил Владимир, вновь целуя её пальцы. — Я немедленно пришлю вам книгу в подарок! А в следующую нашу встречу мы будем читать её вместе!

***

Едва прибыв домой, Левашёв оказался беззащитен под градом тревожных расспросов Елены: не устал ли он, не болит ли рана, не лихорадит ли? Владимиру проще было прилечь на диван и изобразить натуральную усталость, чем отнекиваться — поэтому он отправил Дениса в книжную лавку с наказом выбрать роскошно изданный томик стихов Пушкина. Сам же, подчиняясь заботам Элен, блаженствовал в безделье: мечтал, как на следующем же балу станет танцевать с Софи, ухаживать за ней открыто и свободно — и уже никакой граф Шувалов не будет мозолить ему глаза! Левашёв задремал.

…Вернувшийся весьма скоро Денис ураганом ворвался в его приятную полудрёму со словами: «Барин, поговорить бы надобно наедине!» Лицом он был мрачнее тучи — Левашёв сразу смекнул, что тут не до шуток. Они прошли в элегантный кабинет, где стены были обиты шелковистыми обоями сдержанно-серого цвета, стоял внушительный книжный шкаф тёмного дерева, письменный стол у окна, несколько строгих кресел. На стене висел парный портрет близнецов Левашёвых-младших, заказанный месяц назад художнику-французу.

Денис положил на стол прекрасно иллюстрированную книгу стихов сочинителя Пушкина и поднял на хозяина тяжёлый взгляд. Левашёв же позвонил в колокольчик и велел Любе подать чашку крепкого кофия — приятная сладкая истома всё никак не желала проходить.

— Ну, что там у тебя? — бросил он, едва дверь за горничной закрылась.

— Я, барин, вам не во гнев скажу — а только влипли мы, кажись! — мрачно ответствовал Денис.

— Что такое?! Говори прямо!

— Я её видел! Там, на Фонтанке, нынче…

— Кого это «её»? — прошипел хозяин, хотя прекрасно понял, о ком пойдёт речь.

— Её. Барыню. Анну Алексеевну покойную.

Левашёв мешком упал на стул, прикрывая ладонью глаза. Его обуяла такая ярость, что руки зачесались прибить наперсника, принёсшего чёрную весть.

— Где именно?! Как ты её видел, вблизи?!

Денис коротко объяснил. Владимир усомнился в его словах: Денис был хладнокровным малым, с крепкими нервами: вряд ли Анна Левашёва померещилась бы ему — но он, разумеется, мог ошибиться!

— А я вам, барин, говорил, предупреждал! Сколько вам талдычил, мол, надо узнать, что там со стряпухой, куда она девалась? А вы ручкой махать изволили! Так вот — теперь расхлёбывайте!

— Правда ли, что точно Анну Алексеевну встретил? Ты уверен?! — рявкнул Левашёв.

— Дамочка на неё уж очинно похожа, одно лицо! А как там уверишься — чай, не подходить же прямо к ней, в лавке-то?

Так, надо успокоиться! Ещё не всё потеряно: скорее всего — попытался убедить себя Владимир — это не Анна! Не могла же она вот так невозмутимо ходить себе по лавкам после всего, что с нею случилось!

— Где эта дама живёт?

Денис воззрился на него с недоумением.

— А я знаю? Она из лавки выскочила. А я книжку вам вот взял, да пошёл себе…

— Осёл! Тупица! Ты что, не выследил её?! Не узнал, где её искать? — заорал Владимир. — Ты разве не понимаешь, что надо было действовать немедленно?!

Денис несколько мгновений смотрел на него с холодной неприязнью.

— Вы, ваше сиятельство, извиняйте, а только в этом деле я вам больше не помощник! — заявил он. — Ежели барыня и выжила — знать, это Богу угодно. А вы мне как сулили деньги, да дом, да лошадок — ничего я покуда от вас не вижу-с! Я, может, жениться намерение имею, а не душегубствами вашими снова руки марать! Ищите других дураков!

— Ты… Ты это что сказал?! — свистящим шёпотом спросил Левашёв. — Ты мне перечить?.. — Он схватил Денис за ворот нарядной бежевой ливреи и сильно встряхнул. — Так ты, дружок, теперь не отмоешься! Оба станем отвечать!

За дверью кто-то ахнул, что-то зазвенело, разбилось… Владимир ринулся из комнаты: в коридоре стояла Люба, у ног её валялся поднос, осколки кофейной чашки. На паркете расплывалось тёмно-коричневое пятно. При виде хозяина она вскрикнула и бросилась наутёк. Владимир хотел было схватить девушку за руку и втащить в кабинет — Денис коршуном налетел на него, загородил собой выход и не дал дотронуться до Любы…

Левашёв отвесил ему оплеуху — Денис лишь моргнул, но не двинулся с места.

— Меня, господин граф, хоть до полусмерти избейте, а Любку не трожьте! Не дам!

Владимир хотел отшвырнуть его прочь, но, ослабевший после ранения, не смог этого сделать: плечо и грудь пронзила резкая боль, так что он пошатнулся.

— А ну, пропусти, мерзавец! Да я тебя… На конюшне пороть велю! На мороз голым выгоню! — хрипел Левашёв. Он шатался, пытаясь убрать наперсника с дороги; голова его кружилась, потревоженная рана горела… Денис же стоял, будто придорожный крест, только придерживал барина, не давая ему растянуться на полу.

На шум в кабинет влетела Елена.

— Что происходит? Владимир Андреевич! Денис! Что здесь такое?

— Да барин тут… Разгневались немного, да по физии меня приласкали… — насмешливо бросил Денис. — А теперь, чай, плечико-то болит?

Левашёв тяжело дышал и прижимал руку к правой ключице; рана пульсировала, казалось, что кровь вот-вот хлынет снова…

— Да как же ты так, Владимир?.. Денис, а ну пошёл вон! — приказала Елена. — За доктором беги, ну что стоишь, зубы скалишь?!

— Слушаю-с, барыня, — Денис с поклоном ретировался, Елена же осторожно поддержала Левашёва и помогла ему усесться в кресло.

— С-скотина проклятая, — бормотал Владимир. — Завтра же чтобы духу его тут не было… Убью!

Впрочем, стоило ему лишь немного успокоиться, как стало понятно: с Денисом враждовать нельзя, это совсем не выгодно, ещё и опасно. Придётся мириться, да не просто мириться, а выдать ему обещанное, сделать так, чтобы им с Любой нечего было и желать. Что касалось Любы — надо поговорить с ней, выяснить, много ли она слышала из их разговора? А затем успокоить перепуганную горничную, посулить ей царское приданое, скорее выдать замуж за Дениса: пускай себе живут, как сыр в масле катаются. Там им уж не до пропавшей графини Левашёвой станет!

Однако из этих намерений ничего не вышло. Вечером, уже после визита доктора, когда суматоха улеглась, прибежала взволнованная Марфа и сообщила, что Любы нигде нет: ни в комнате прислуги, ни на кухне, ни в каморке, которую они с Марфой делили на двоих.

***

Ростовщик Дорошкевич оказался весьма крупным, упитанным и невозмутимым господином средних лет — а ещё, как и многие представители данного ремесла — весьма проницательным. Едва увидев князя Полоцкого, он тотчас догадался, что нынешний посетитель пришёл не для того, чтобы получить деньги за заклад.

— Чем могу служить, ваше сиятельство? — почтительно, хотя и спокойно осведомился Дорошкевич, после того как Всеслав представился.

Они беседовали в небольшой гостиной, обставленной в скромном мещанском вкусе. Квартира ростовщика говорила о холостяцком образе жизни, хотя это, разумеется, ничего не значило. Всеслав решил, что с таким, как этот Дорошкевич слишком откровенничать не стоит.

— Я ищу одну даму, вдову коллежского советника; её зовут Аграфена Павловна Лялина.

— Так-с. Если вы пришли ко мне, значит вам известно, что я с ней знаком. Не буду увиливать: я знал её, даже когда-то и общие дела имели, — с расстановкой произнёс Дорошкевич.

— Я буду крайне признателен, если вы сообщите её нынешнее местонахождение.

Дорошкевич подождал, пока молчаливая пожилая экономка внесла скромно сервированный чай, затем пожал своими жирными плечами.

— Да, видите ли, я её нынешнего адреса не знаю-с.

Если бы он стал отнекиваться, спрашивать «а зачем она вам?» и прочее, Всеслав бы заподозрил, что ростовщик лжёт. Но тут сердце у него упало: похоже, тот говорил правду.

— Если вы прошлый раз нанимали для неё дом…

— Да, нанимал, — спокойно подтвердил ростовщик.

— Тогда, быть может, вы хотя бы слышали, что она выехала?

— Слышать-то слышал, — был ответ. — А точно не укажу. Вот где-то в здешних краях, близ Сенной квартирку нашла, только я у неё не бывал. Должен признаться, мы с этой дамою-с были одно время, скажем так, близки-с… Только вот разошлись холодно. Бывает-с, знаете ли.

— Ну, а что вы знаете про неё?

— Да то же, что и все-с. Дама почтенная, вдова, после супруга скромный пенсион имеет. Сын у неё проживает заграницей, вроде как во Франции служит.

Полоцкий махнул рукой — все эти сведения ровно ничем ему не помогали.

— А про её молодую родственницу вы что-нибудь знаете? — с отчаяния спросил Всеслав, хотя вначале решил не упоминать Анну.

— Знаю, племянница у неё имеется: Полечка, девушка весьма скромная, хорошего поведения.

— А ещё другую родственницу знаете? — расспрашивал Полоцкий.

— Про других не ведаю-с, прощения просим. — развёл руками Дорошкевич. — Может и есть какие, да мне про то неизвестно.

Снова неудача! Впрочем, если хитрый ростовщик всё-таки врёт…

— Валериан Иванович, — заговорил Всеслав, — мы с вами люди умные, так вот, не угодно ли за сведения, которые смогут мне пригодиться, принять небольшое, так сказать, вознаграждение?.. Помощь для ваших дел…

Однако Дорошкевич не то, что не клюнул, а даже сделал вид, что обиделся.

— Помилуйте-с, ваше сиятельство! Я хотя из простых, а титул-с и приличное обхождение уважаю! Да разве я бы вам за просто так не помог, коли можно? Нет-нет, и не говорите даже, слышать не хочу-с!

***

Данила ждал на полутёмной лестнице.

— Барин, так врёт наверняка ростовщик этот! Вы ему сразу вот так и поверили?!

— Может и врёт, не пытать же его! Он — наша единственная зацепка, его пугать не стоит, а то заподозрит нехорошее, Лялину спугнёт, ещё и сам удрать решит! Следить нужно, если вдруг к Лялиной пойдёт, или сама она объявится…

— Я останусь, Всеслав Братиславович, стану караулить — авось, что и выясним. Кто же на пса бездомного смотреть будет?

Обращаться здесь, на лестнице, было чистым безумием; но Всеслав не стал отговаривать Данилу. Тот всё ещё винил себя за беспечность, особенно когда узнал, что Анна явно попала в беду и нуждается в помощи. По его просьбе Всеслав носил вышитый алым узором пояс с собой — сейчас они оба лишь оглянулись по сторонам, проверяя, не идёт ли кто. Однако вечер был поздний, дом тихий, посетителей ростовщик в такое время не ждал… Всеслав накинул кушак на шею Данилы и повязал сложный узел — тот стоял неподвижно, выжидательно блестя глазами в темноте. Мощный рывок — и вот молодой парень подпрыгнул, перекувырнулся через голову — на его месте уже возбуждённо вилял хвостом тощий рыжий пёс огромных размеров.

— Если Дорошкевич куда пойдёт, проводишь его, понятно? — распорядился Всеслав. — Экономку, что мне двери открывала, приметил? Он может и её с запиской послать. Лялину ты в лицо не знаешь, но она в приёмные часы к ростовщику вряд ли явится, скорее рано утром, либо поздно. Собак местных остерегайся.

Пёс обнажил крупные, белоснежные клыки, что, как видно означало: «Это пускай они меня остерегаются!» Всеслав взял его за холку и вытолкнул на двор.

— Ну, будь осторожен тут! Дай Бог, хоть что-то выясним.

Полоцкий проводил глазами пса, что затрусил к выходу со двора — правильно, не стоило ему толкаться у двери и мозолить глаза дворнику. Всеслав вскочил на лошадь и отправился к себе — на город уже спустилась ночная тьма, не стоять же здесь до завтрашнего утра! А на бдительность Данилы он вполне полагался.

Однако у самого дома его ожидал сюрприз. Едва князь только спешился и отдал поводья конюху — к нему из темноты метнулась невысокая женская фигурка. Полоцкий достаточно хорошо видел в полумраке, чтобы сразу узнать Любу, горничную Анны Левашёвой.

— Князь! Ваше сиятельство! — умоляюще вскрикнула девушка.

Полоцкий молча повёл её наверх, в свою квартиру. Он приметил, что Люба вся дрожит, глаза её распухли от слёз, а руки покраснели от холода — видно, долго дожидалась его на улице. Что же её так напугало, что заставило броситься к князю Полоцкому на ночь гядя?

Всеслав прошёл прямо в кабинет, взял из шкапа бутылку кларета, немного разбавил напиток водой, и велел лакею затопить камин в гостиной.

Когда Люба немного успокоилась и даже отпила глоток разбавленного кларета, она снова моляще сложила ладони:

— Ваше сиятельство, вы не извольте гневаться… А только барышня моя вас очень уж уважала, говорила: вы между всеми кавалерами особенные! Вот я и пришла, не к кому мне больше… А с вами могу поделиться, душу облегчить…

Всё, что затем поведала Люба, Всеслав знал уже и так. Кроме самого последнего.

— И вот, Денис-то мой, её, барышню Анну Алексевну сердешную, сказал — видал в лавке! Навроде как не погибла она, спаслась! А только ежели всё это правда, что они с барином погубить её пытались…

Люба закрыла лицо руками.

— Ох, ваше сиятельство, Денис-то дурак дураком, пошёл, да и барину всё выложил! Ещё и сказал, что, мол, помогать ему больше не станет, не хочет греха на душу брать! Так значит, он и вправду хотел… хотел…

Голос её прервался.

— Любаша, вы знаете, какая это лавка, где? — спросил Всеслав.

Люба принялась вспоминать, но ничего определённого не сказала. Барин Дениса за книжкой посылал, там её суженый на Анну — если это была она — и наткнулся.

— Я всего-то их разговора не слышала, — пояснила Люба. — Только и поняла, что барышня жива, и Денис её видел!.. Ох, кто ж мне скажет, правда это, ай нет? Я бы ничего… только б в ножки ей бросилась, прощение бы вымолила! Хоть бы знать наверное, что она спаслась!

При виде её искреннего горя у Всеслава явилось было искушение сказать девушке как есть, но он понимал: делать этого нельзя. Слишком рискованно, Люба могла поделиться с Денисом, а тому доверять пока не стоило. Только когда Анна окажется в безопасности — но для этого её нужно сперва найти.

— Люба, послушайте. Я вам очень сочувствую, но сейчас вам стоит вернуться домой и успокоиться. Я попытаюсь помочь, отыскать Анну Алексеевну, и, если найду — расскажу ей, как вы из-за неё переживаете.

Горничная с несмелой надеждой вгляделась в Полоцкого.

— Правда, ваше сиятельство? Правда, станете искать? И никому-никому про неё не скажете?

— Никому, Люба, клянусь. Я найду Анну Алексеевну, я тоже надеюсь, что она жива. А теперь — я провожу вас домой, иначе ваш жених перепугается и может поднять шум…

— И Елена Алексеевна беспокоиться начнут, — вздохнула Люба.

Когда они подъехали на лихаче к дому на Моховой, оттуда как раз выскочил Денис — раскрасневшийся, без шапки, с растрёпанными волосами. Он махнул извозчику, приказывая остановиться, но Люба уже открывала дверцу коляски…

— Любонька! Ну куда ж ты девалась?! Да зачем же ты? Да я б ему и пальцем тебя тронуть не дал! — взволнованно говорил Денис, помогая ей спуститься.

— А и пусть бы хоть избил, поделом мне! — бросила Люба. — Да и тебе тоже!

Денис потупился было, но тут узнал князя Полоцкого — его брови изумлённо взлетели.

— Ты… К князю, что ли, бегала?.. Да ты что ж?..

— К нему! А теперь я при его сиятельстве скажу, покуда не слышит никто другой! Вот чтоб мне с места не сойти: я тебя, Денис, хотя и полюбила на свою погибель, только пока Анна Алексеевна не найдётся жива и здоровёхонька, не видать тебе меня, как ушей своих! Вот только когда увижу её, прощение вымолю, тогда и пойду за тебя! А не то — убирайся, куда знаешь, ничего мне от тебя не надобно!

В голосе Любы звенели слёзы, но она твёрдо договорила свою тираду и, отбросив руку своего возлюбленного, кинулась в дом. Денис посмотрел ей вслед, потёр лоб.

— Н-да, дела… — пробормотал он. — Характерная она у меня… Вы извиняйте, ваше сиятельство, и спасибо, что доставили.

— Денис, раз уж так вышло, что Люба была со мной откровенна: ты и вправду думаешь, что видел Анну Алексеевну?

Молодой человек немного помолчал, опасливо оглянулся на окна.

— Похожа была барышня та, очень похожа — но одета навроде по-нашему, а не по-господски. Разве барыня эдакие тряпки на себя надела бы когда? Нет, не могу утверждать — а Любке-то как хочется, чтобы Анна Алексеевна жива оказалась, да и я думаю, уж так было бы и лучше теперь…

***

Встреча с Денисом убедила Анну, что рано она успокоилась, ох, рано! Стоило только покинуть людской муравейник вокруг Сенной, тут же с домочадцем столкнулась! Она прямо представляла, как тот расскажет всё Левашёву — и, вероятно, на неё опять начнут охоту!

Или он не заметил её? Не узнал? Денис не сделал в её сторону ни одного движения, Анна готова была поклясться, что на обратном пути за ними никто не шёл. Но утешаться этой призрачной надеждой было бы неразумно. Нужно скорее уезжать — лучше всего куда-нибудь за пределы Петербурга, укрыться в тихом местечке, где их никто не знает!

Всё это Анна изложила Клавдии. И та пообещала поторопиться, вот только пусть подруга даст ей лишь несколько дней — вытянуть с барона побольше денег! Если каждую их встречу фон Ферзен будет так же щедр, как и в первый день, Клаша скопит достаточно, чтобы бежать, не боясь остаться на улице и без куска хлеба. И потом — с ними ведь ещё Илья, с которым непонятно, как будет, понадобиться ли ему в итоге доктор, или же всё обойдётся?

Против этого Анне нечего было возразить. В самом деле, тех медяков, что остались у неё после того, как Александра справила Илье одежду и обувь, хватило бы только, чтобы несколько дней не умереть с голоду! Не на улице же им спать! Квартировать всем вместе у Саньки тоже нельзя: слишком близко от Лялиной, кто-нибудь там их точно увидит, а с разъярённой «паучихи» станется отправить Анну обратно за решётку, а Клавдию посадить под замок!

Поэтому Анна скрепя сердце разрешила подруге повстречаться ещё несколько дней с Теодором — а как только в её руках окажется достаточная сумма денег, бежать в тот же самый день.