Птицы молчат по весне

Глава 12

Анна проснулась от того, что стукнула зарешеченная форточка на двери: это солдат-надзиратель обязан был проверять, чем занимается арестантка. Не сразу осознав, где находится, она машинально натянула на себя одеяло — но тут же заметила, что это не одеяло, а платок. Всё тело затекло от лежания на проклятом мешке с сеном, который, к тому же, кишел насекомыми.

Слёзы выступили на её глазах. Это пробуждение, вероятно, было самым ужасным в её жизни. Анна прижала к себе кошку и уткнулась лицом в её мягкую шерсть. Чтобы хоть немного развлечься, она решила выдумать ей имя.

— Я бы назвала тебя Алтын, да не хочу — это имя маменьке моей счастья не принесло. Ну а всё-таки красиво, да и не годится нарисованной кошке зваться Муркой или Васькой… Будешь ты у меня Алькой — вроде как Алтын, а вроде и нет. Ну что, нравится? — спросила она.

Ответом было заливистое урчание зверька. Кошка Алька вскочила, изящно потянулась и понюхала воздух. Затем она вспрыгнула на стол и начала лакать воду из деревянной кружки.

— Хочешь, снова рыбу тебе нарисую? Ведь другого-то здесь не достанешь? — беседовала с ней Анна. — Не станешь же ты картошку есть?

Нарисовать рыбёшку она успела — а вот доесть её спокойно у кошки не получилось: дверь по-вчерашнему заскрежетала и отворилась. Вошёл знакомый ей дежурный, только сегодня он глядел сухо и строго.

— Калинкина — на допрос вызывают! — отчеканил он, подмигивая, впрочем, одним глазом, как только дверь оказалась у него за спиной.

Анна заглянула за дверь: оказалось, там ожидал её уже другой солдат, конвойный, при оружии.

— Вот прямо сейчас? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Сейчас, — солдат снова подмигнул и даже ухмыльнулся, но улыбка тут же исчезла: он заметил Альку и на лице его выразилось изумление. Анна в испуге снова поглядела за дверь. Конвойный стоял истуканом и не шевелился. Тогда она повернулась к своему дежурному и умоляюще сложила ладони, кивая на притихшую в углу Альку. Дежурный покачал головой, но кошку не тронул, лишь пальцем строго погрозил. По-видимому, это означало: иди уж, а там разберёмся!

Алька оказалась понятливой и тенью шмыгнула под кровать с остатками рыбы в зубах.

***

Анну вели куда-то длинными коридорами, мимо каких-то дверей; она не запоминала дороги и, если бы её сейчас вздумали оставить одну, решительно не в состоянии была бы сообразить куда идти. Её занимала одна только мысль: будут допрашивать. Что же сказать, чтобы стало понятно, что она невиновна? Говорить правду? А если спросят: кто она, откуда, где родители? Захотят видеть паспорт? Анна до сих пор не озаботилась выправить себе документ — а теперь, оказывается, поздно…

Пока она мучительно пыталась выдумать подходящую историю, её уже вводили в следственное отделение. Следователь сидел за столом, заваленным бумагами; здесь же, в смежной с этим помещением комнате работали несколько писцов. Время от времени появлялся коронный письмоводитель, брал какие-то бумаги и снова скрывался.

Анна с тоской поглядела в лицо следователя: в нём не обнаруживалось ни малейшего сочувствия, только строгость и словно бы некоторая брезгливость по отношению к арестантке.

— Итак, вы — Калинкина Анна Алексеевна? Отец ваш — из мещан?

— Д-да… — с запинкой выговорила Анна.

— Хорошо-с. Проживали где? Назовите улицу, дом?

Анна назвала адрес дома в Колтовской, понимая, что другого ничего не остаётся. Следователь тщательно записал и эти сведения.

— Так-с. Как нам стало известно, вчера вы вместе с бароном фон Ферзеном изволили обедать в отдельном кабинете, в ресторации «Фальстаф» на Гороховой? Всё верно?

— Позвольте, — робко выговорила Анна, — не совсем так. Я вовсе не знала, что… что Теодор Иванович — барон. Он мне был представлен, как кузен моей хозяйки.

— Это не имеет значения-с! — припечатал следователь. — Барон или не барон, однако же на его приглашение вы откликнулись с удовольствием… Должен прибавить, что чистосердечное раскаяние и признание своей вины всегда облегчает положение подсудимого — ежели вы этого не знали!

— Но мне не в чем признаваться… — прошептала Анна.

— Как же это так, не в чем? Существуют лица, которые показали, что был факт попытки убийства его сиятельства барона фон Ферзена — с помощью ножа для чистки фруктов. Вот-с этот нож, узнаёте ли?

На столе следователя действительно появился нож, обёрнутый в чистую тряпицу: на лезвие сохранились засохшие, бурые следы крови.

— Так что же, тот нож, или как? — настаивал следователь.

— Вы прекрасно знаете, что тот! — воскликнула Анна. — Как я могу отпираться, если меня схватили с этим ножом в руке!

— Хорошо-с. Значит, попытку убийства барона вы признаёте? — обрадованно подхватил следователь.

— Нет.

— То есть как же это «нет», когда вы же сами только что показали…

Но в эту минуту Анна твёрдо помнила слова Клаши — стоять на том, что рана барону была нанесена случайно.

— Что же такое вы утверждаете, если сами показали, что были с бароном в кабинете и пытались зарезать его вот этим ножом? — не отставал следователь.

— Я… Я и правда была с ним в кабинете ресторана. Но я не пыталась… Вернее, это получилось случайно, когда он… Вернее, когда я…

Анна запуталась в словах и замолчала. Не говорить же, что Теодор сам упал на нож — это получится полнейшая чепуха! Она выпрямилась и взглянула в глаза следователю.

— Я готова ответить правду. Да, я ранила барона — но этим я защищала себя от насилия, как поступила бы всякая порядочная женщина, которая не желает стать жертвой надругательства над собой!

— Вот-с как! — ухмыльнулся следователь. — А мне тут показали другое. Что барон ухаживал за вами, дарил подарки, катал на тройках, обещал вам деньги и содержание! И вы, Анна Алексеевна, всё это с удовольствием принимали! Так или нет?

— Так, — прошептала Анна, глотая слёзы унижения, — но я не думала…

— Ну-ну, конечно же, вы не думали-с! А в ресторацию на Гороховой, в отдельный кабинет, вы добровольно изволили прибыть? Или вас на верёвке тащили?

— Я действительно поехала с ним добровольно! — воскликнула Анна. — Но Теодор Иванович пригласил меня просто отобедать с ним! Я не напрашивалась, а только лишь согласилась! И я не понимаю, к чему эти ваши насмешки?!

— А к тому, что вы тут изволите рассказывать про какое-то насилие, которому подвергались со стороны его сиятельства, — заявил следователь. — И тут-таки утверждаете, что вас пригласили отобедать? Так что же было — отобедать или, м-м-м, насилие? Вы уж определитесь, Анна Алексеевна!

И, поскольку арестантка ничего не ответила, он прибавил:

— У меня есть свидетельства ресторанной прислуги и тамошнего управляющего о том, что вы изволили пребывать в отличном расположении духа, заняв вместе с бароном кабинет-с. Потребовали обед, немного вина-с, фрукты-с… А потом что же, так и будете утверждать про насилие?

По щекам Анны текли слёзы. Разумеется, барон и те, кто его выгораживал, позаботились представить дело именно так.

— Ну, подумайте сами: если всё было хорошо, для чего же мне просто так кидаться на человека с ножом? — вскричала она, пытаясь воззвать если не к милосердию следователя, то хотя бы к его умению логически рассуждать.

— А это уж предстоит выяснить! Мотивов много-с бывает в этакой пикантной ситуации. Ревность, скажем, обида какая. Вы барышня, видно, темперамент-с имеете горячий, энергический. Могло и примерещиться, что барон вас на другую хочет сменить…

Анна почувствовала, что у неё сжались кулаки; ещё немного — она не выдержит и запустит в следователя хотя бы стаканом с недопитым чаем, что стоял у него на столе. Но любая вспышка могла сильно ухудшить её и без того отчаянное положение. Она постаралась овладеть собой.

— Извольте выслушать: я хочу рассказать вам в точности, как происходили события в этом кабинете. Мне это весьма тяжело, как женщине — но я не вижу иного способа убедить вас, что я виновна лишь в том, что защищала свою честь!

Она сосредоточилась и постаралась как можно подробнее передать следователю детали того рокового обеда. Как Теодор вначале вёл себя мило и предупредительно, как она ожидала услышать от него предложение руки и сердца, а вместо этого её уложили на диван и принялись разрывать на ней платье. Анна старалась пересилить жгучий стыд, отрешиться от оскорблённого достоинства — лишь бы ей наконец поверили!

Следователь слушал и записывал, брезгливо выпятив нижнюю губу; когда же она остановилась передохнуть, он спросил:

— Так ежели вы, сударыня, утверждаете, что предложения руки и сердца ждали, а барон вам сообщил что женат — будете отпираться, что из ревности его сиятельство зарезать хотели? Да ведь вот, я это самое с ваших же слов и записал! — Он вслух перечёл ей записанное. — И вы насилие всё поминаете — так что же, насилия так-таки не вышло, получается? — И здесь следователь отпустил несколько гнусных, циничных умозаключений; даже находясь в самом отчаянном положении графиня Левашёва и помыслить не могла, что когда-нибудь услышит о себе подобные вещи.

Анна молчала, будучи не в силах более ничего сказать. Она была совершенно раздавлена, уничтожена; сейчас ей уже не хотелось бороться и что-либо утверждать. Она желала только одного: чтобы её отвели обратно в камеру и оставили в покое!

— Так-с, сударыня. Должен я ещё спросить, как давно вы в Колтовской проживаете, где живали прежде, и насчёт родственников ваших. Имеете батюшку и матушку?

— Есть отец и сестра, но они далеко, в Петергофском уезде. Здесь, в Петербурге, я одна.

— Это как же вас, молодую девицу, батюшка ваш одну в город отпустил? — насмешливо полюбопытствовал следователь.

Арестантка в ответ устало пожала плечами — ей уже было всё равно. К чему оправдываться? Любые объяснения с её стороны вызовут новый град насмешек и издевательств.

— Хорошо-с, допустим. Тогда найдётся ли в Петербурге какой-нибудь уважаемый человек, с именем-с, который вас коротко знает и подтвердит, что вы, сударыня, не являетесь, так сказать… Хм-м… Воздержусь от уточнений. Потому — барон фон Ферзен и управляющий ресторана этого утверждать не могут.

— Найдётся! — выпалила Анна. — Князь…

Она едва не назвала имя Вацлава Брониславовича; но язык присох у неё к зубам при воспоминании о ночи в его квартире, их страстных объятиях на диване в гостиной… Что, если Полоцкий, подобно следователю, решит, что она с бароном фон Ферзеном… Нет! Лучше обвинение в убийстве, да что угодно — только не быть опозоренной в его глазах!

— И что же-с? — с большой любознательностью спрашивал собеседник. — Какой же это князь?

— Ничего: я оговорилась! — Она с вызовом взглянула на него. — Я никого здесь не знаю, кроме моей хозяйки, её прислуги и племянницы.

— Но тогда-с…

Следователя прервали: появился письмоводитель и сообщил, что некая особа явилась, чтобы безотлагательно побеседовать по делу об арестантке Калинкиной. Был вызван знакомый Анне солдат, дабы проводить её обратно в камеру — но настоящий сюрприз ожидал в коридоре. Едва покинув следственное помещение, Анна увидела Аграфену Павловну Лялину, собственной персоной.

***

Спустя два часа Лялина подписала поручительство и ей разрешили забрать Анну, которую она представила, как свою племянницу. Ранее Аграфена Павловна по секрету объяснила следователю, что «бедная девочка» немного не в себе и нуждается в присмотре и лечении. Барон фон Ферзен, рана которого ничуть не представляла опасности для жизни, уже выздоравливал. Во имя человеколюбия он посоветовал Аграфене Павловне взять несчастное дитя обратно, к себе в дом. Конечно же, госпожа Лялина, страшно беспокоилась о бедняжечке Анне и готова была тотчас поручиться за неё — но девочку так быстро увели в часть. И прочая, прочая… При этом несколько ассигнаций было завёрнуто в душистый платок, которым Лялина вытирала скупые, трогательные слёзы и, разумеется, по чистой рассеянности оставила на столе следователя.

За Анной пришёл тот самый дежурный. Не скрывая удовольствия, он широко улыбнулся и шепнул: «Ну, барышня, на выход: забирает тебя родня!»

Она поспешно накинула пелерину и спрятала кошку Альку за пазуху, велев сидеть тихо и не высовываться. Ужасно хотелось подать какой-нибудь знак Клаше, хоть как-то отблагодарить её, но ничего подходящего под рукою не было. Анна в раздумье пошарила в ридикюле, затем извлекла из потайного кармашка оставшиеся деньги.

Дежурный ожидал в коридоре, покуда она собиралась. Анна поманила его:

— А вы могли бы Клаше кое-что передать?

Тот с готовностью закивал.

— Только непременно передайте, очень вас прошу. Она была так добра ко мне!

— Уж это завсегда так, Клашенька-душа, она такая… — мечтательно согласился солдат. Взор его на миг заволокло нежностью; Анна сообразила, что этот парень, похоже, влюблён в белолицую модистку. Что же, тем лучше: можно рассчитывать, что он не присвоит деньги себе.

Она протянула ему серебряный рубль.

— Вот, передайте Клаше; скажите, пусть будет мужественна. Я очень ей признательна.

***

В сумерках Лялина и Анна уселись в извозчичью пролётку и покатили, как сухо обронила Аграфена Павловна, на новое место жительства. Стоило Анне выйти за порог полицейской части, где она провела более суток — у неё даже голова закружилась от свежего воздуха и пьянящего чувства свободы. Как же там душно и страшно — в этих камерах! Промозглый петербургский ветер показался ей живительно-ласковым, так что Анна приостановилась, прикрыв глаза, жадно и глубоко дыша.

— Что, несладко было? — холодно спросила Аграфена Павловна. — Кабы не я, сидеть бы вам, душенька, не пересидеть: сперва в части, потом в тюрьме. А потом с этапом в Сибирь бы отправились! Так что помните, кому обязаны!

Анна даже споткнулась от изумления.

— Вам ли об этом говорить, сударыня?! Ведь я из-за вас очутилась за решёткой! Вы подталкивали меня к барону в качестве… Да уж вы знаете, в каком качестве! И вам не совестно попрекать меня своими благодеяниями?!

На лице Лялиной не отразилось ни малейшей эмоции.

— Мы потом поговорим об этом — а теперь лучше бы вам молчать. Вы привлекаете ненужное внимание.

— А я вообще не желаю иметь с вами ничего общего! — бросила Анна. — К вам в дом я не вернусь и советую забыть о нашем знакомстве!

Она развернулась и пошла прочь по улице, без всякой, впрочем, цели, только лишь стремясь избавиться от общества этой женщины.

Однако Лялина в один миг нагнала её и с неожиданной силой вцепилась в локоть.

— Послушайте, душенька, мы, разумеется, можем прекратить общение раз и навсегда. И тогда — извольте отправляться обратно в тюрьму! Ибо в этом случае я пойду и скажу, что отказываюсь от поручительства ввиду вашего плохого поведения и нежелания исправляться! Вы этого хотите?

Ноги графини Левашёвой прилипли к тротуару.

— Но… Как же это?.. Меня отпустили!

— Отпустили! Однако запомните: отныне ваше свободное существование зависит от меня, милая Анна Алексеевна!

Лялина смотрела холодно и презрительно; Анна же в отчаянии оглянулась. Они отошли от полицейской части совсем недалеко; при мысли, что придётся опять вернуться туда, ей едва не сделалось дурно. Что угодно, лишь бы не это!

Что ж, пока придётся покориться и узнать, какую плату за освобождение назначила Аграфена Павловна! А уж там, возможно, найдётся и способ избавиться от «покровительства». Анна теперь не питала ни малейшей иллюзии по поводу госпожи Лялиной, однако понимала, что иного выбора нет.

***

Лялина в сопровождении Анны, прибыла в какой-то огромный дом недалеко от Сенной: Анна помнила это место, так как по рекомендации Аграфены Павловны ходила к ростовщику Дорошкевичу в этих же краях. Когда они проехали мимо дома ростовщика, её отчего-то кольнуло неприятное предчувствие.

В начале Обуховской они остановились и увидели доходный дом в три этажа: с мастерскими, чайными, рюмочными. Вокруг было шумно, туда-сюда расхаживали разные неопрятные личности, с любопытством разглядывающие новоприбывших. Анне вспомнился тихий уголок с садами и палисадниками в Колтовской и она невольно вздохнула. Интересно, зачем Лялина решила переехать сюда?

Они поселились в угловой квартире второго этажа. Квартира состояла из комнаты, кухоньки и чулана и была на первый взгляд недурна: чиста и порядочно обставлена. Лялина сухо предложила Анне отдохнуть после пребывания в камере и, если угодно, поспать. Однако та чувствовала страшный голод — находясь за решёткой она так и не смогла проглотить ни крошки.

Аграфена Павловна кивнула и кликнула Полю, которая, оказывается, всё это время находилась здесь же, в крошечной кладовке — раскладывала вещи. Поля сбегала в трактир за обедом; когда же Анна утолила голод, госпожа Лялина, которая куда-то отлучалась, появилась вновь.

— Итак, Анна Алексеевна, достаточно ли вы отдохнули, чтобы понимать, в какой мы с вами очутились ситуации?

Анна следила, как маленькая чёрная кошка деловито осваивалась в новом помещении: Алька оказалась ужасно любопытной особой и без стеснения лазила везде. С Полей они вполне поладили. При виде Альки, выпрыгнувшей из-под плаща Анны, девушка удивлённо ахнула, приласкала кошку и тут же бросилась наливать ей молока — после чего Анна успокоилась за судьбу своего создания. Поля Альку точно не обидит.

— Я бы на вашем месте смирила гордыню и не отвечала бы чёрной неблагодарностью людям, которые сделали вам добро, — говорила меж тем Аграфена Павловна.

— Не знаю, про какое добро вы говорите, — устало ответила Анна. — Вы желали продать меня этому… барону. Но я не намерена идти в метрессы к кому бы то ни было. И уж совсем дурно с вашей стороны, сударыня, так низко лгать про «двоюродного брата», как это делали вы!

Лялина цинично усмехнулась.

— Ну, каюсь, лгала, думала вам выгодное дело сделать, да и себя не обидеть… А вы понимаете, душенька, что я-то с вами так ничего и на заработала? Деньги за вас барону пришлось вернуть, следователя — в обмен на вашу свободу — тоже подмаслить было надобно! Вы, милая, мне в копеечку встали!

— Если вы считаете, что я вам должна — хорошо. Я отработаю эти деньги! Я ещё там, сидя в камере, решила: пойду в горничные, в швеи, буду зарабатывать себе кусок хлеба трудом! — волнуясь, заговорила Анна. — Только не поминайте мне больше барона, я не желаю про него слышать!

Лялина удивлённо подняла брови.

— Так, а что же касательно вашей родственницы, которая якобы должна вернуться на днях в Петербург? — Она заметила краску стыда на лице собеседницы и безжалостно продолжала: — Лучше бы вам, милая, с самого начала не пытаться выдумывать, а рассказать мне всё, как на духу! Будто бы я не видела, что никакая вы не мещанка и никакой тётки здесь, в Петербурге, не имеете!

Анна не отвечала. Никакая сила не заставила бы её сказать теперь правду этой женщине. Аграфена Павловна пристально вглядывалась в её лицо, и Анна видела, что той страстно хочется вызнать про неё как можно больше. Поэтому: молчать, только молчать! Лялина ради денег готова на всё, и, узнав тайну графини Левашёвой, она точно решит её выдать.

— Так и будете сидеть как немая? Ну что же. Долг ваш, милая, весьма велик: барон давал за вас очень щедро, да ещё прибавились сюда расходы, им понесённые… И всё это выплатила я!

— Прекратите торговаться, Аграфена Павловна, мы не на рынке! Говорите прямо: сколько я должна?

От ответа Лялиной у Анны подкосились ноги. Она понятия не имела, какова была их договорённость с бароном, но на сумму, которую ей назвали, пожалуй, можно было бы приобрести небольшую кондитерскую лавку — вроде тех, которыми владел её отец.

— Вы прекрасно знаете: я не смогу заплатить таких денег! — воскликнула Анна. — Я готова работать, но…

— Разумеется, если вы найдёте — в чём я сильно сомневаюсь — место в горничных или там в магазине, вы столько не получите. Я же предлагаю вам гораздо более лёгкий и приятный труд. Это дело хорошо оплачивается, и долг будет отработан в весьма короткое время, — вкрадчиво проговорила Лялина.

Однако ласковые нотки в её голосе уже не могли обмануть собеседницу.

— Аграфена Павловна, вы опять за своё? Я не стану этим заниматься! Я сказала: нет.

Больше трёх часов кряду Лялина уговаривала Анну, запугивала тюрьмой, продажей её долга «серьёзным людям», голодом и лишениями. Пыталась действовать и лаской, доверительными словами; рассказала даже, как сама, будучи молодой девицей, была вынуждена выживать в Петербурге и принимала у себя любезных и щедрых господ, которые были неизменно добры к ней… Но Анна замкнулась в себе и лишь качала головой, повторяя: «Нет». В конце концов терпение госпожи Лялиной было исчерпано.

— Вот ведь упрямая девчонка! Если бы твоя красота и образование не были так ценны для меня — сегодня же вылетела бы с квартиры и отправилась в поломойки! Ну смотри, хуже будет! — пригрозила она. — Сама поймёшь, что другого не осталось!

Графиня Левашёва слушала всё это, до боли кусая губы. Но она понимала: если Лялина думает запугать её долгом — возвращать Анну в тюрьму ей куда как неприбыльно! Не лучше ли получить с её помощью хоть какую-то выгоду?

— Вы не раз говорили про пансион для девочек-сирот; туда нужна была женская прислуга. Я могла бы…

Ответом был смех Аграфены Павловны:

— Да что уж! Вот вам и ответ: есть у меня пансион, да только не для сироток малолетних! И находится он здесь, неподалёку, на Фонтанке… — Она снова сменила насмешливый тон на ласковый и принялась уговаривать: — Ну послушай же, моя милая! Ты красива, образована, знаешь французский, рисуешь, играешь на фортепиано! Я тебя и лелеять буду, и покажу-то только самым лучшим, самым щедрым гостям! Ты в залу общую не станешь приходить, а будешь у меня как цветок заповедный! Да они обожать тебя начнут, друг у друга оспаривать, на дуэлях биться! Такая роскошная, таинственная, глаз не оторвать!..

— Перестаньте, Аграфена Павловна, вы прекрасно знаете, что ничего этого не будет. Я не гожусь для такого дела…

Анне вдруг пришла в голову некая мысль.

— А ваши девушки, ну те, в пансионе — неужели ни одна из них не говорит по-французски, не играет на пианино? Коли вам так надо, я могла бы их обучить! Вы ведь желаете своему, э-э-э, заведению лоск и утончённость придать? Так я помогу — и даже с радостью! А вот на другое пойти вы меня ни за что не заставите!

Лялина недоверчиво посмотрела на Анну, подошла к пыльному зеркалу, что висело на стене и в задумчивости начала поправлять свои пепельные локоны.

***

Так и вышло, что уже через несколько дней Лялина всё-таки взяла Анну с собою в «пансион» — вернее, то оказалось обычное увеселительное заведение средней руки. От всех прочих оно отличалось лишь тем, что девицы были, в основном, молодые, весёлые и привлекали кавалеров не столько красотой, сколько свежестью и естественностью обращения. Аграфена Павловна же мечтала придать им некий блеск и утончённость — и Анна должна была стать в её пансионе первой обитательницей, которая помимо молодости и красоты обладала бы ещё образованием и воспитанием.

Лялиной хотелось создать у себя некий «салон», где царили бы шикарные куртизанки, к ногам которых станут падать кавалеры из высшего общества. Пока же население будущего салона состояло из бывшей прислуги, деревенских девок, явившихся в столицу на заработки, сирот из нищих семей, проданных родственниками за копейки — лишь бы избавиться от лишнего рта. Не брезговала Аграфена Павловна и «уличными» — теми, что помоложе да помиловиднее. Вербовать к себе в работницы кого-то рангом выше у неё покуда не получалось.

Анна могла бы стать подлинной звездой заведения. Но практический опыт госпожи Лялиной подсказал ей, что, как видно, ничего из этой затеи не выйдет. Анна оказалась на редкость упряма. Лялина понимала, что несмотря на свою мягкость и воспитанность, она скорее сделает тоже самое, что и с бароном фон Ферзеном — но не пойдёт к новому покровителю. А это означало, что она, Аграфена Павловна, вновь окажется в убытке; ещё и в полиции её, не дай Бог, приметят.

***

«Пансион» госпожи Лялиной располагался на набережной Фонтанки, в одной из больших квартир в бельэтаже. Именовалось сие заведение «танцевальным салоном» под названием «Прекрасная Шарлотта».

Там и вправду была вместительная бальная зала с натёртым до блеска паркетом, множеством зеркал, большими окнами и кабинетным роялем. Имелась ещё комната для отдыха со множеством кресел, столиков и стульев — там подавали различные напитки, сладости, фрукты и даже лёгкую закуску, — и отдельный небольшой кабинет для дружеских компаний. А вот дальше по коридору шли «личные покои» девиц. Всё это были маленькие комнатки, обстановка в которых почти не различалась: широкая кровать, небольшой комод, туалетный столик, ширма. Стены украшали сомнительной ценности картины и литографии фривольного содержания, а окна закрывали от любопытных глаз плотные тёмные шторы.

Аграфена Павловна решила отвести туда Анну после долгих перепалок: та вообще не собиралась даже переступать порог сего заведения. Но тут Лялина стояла на своём: Анна должна была посмотреть девиц, поговорить с ними и определить, какая будет наиболее способной ученицей, ибо у самой хозяйки вникать ещё и в это дело не было ни времени, ни желания.

В «Прекрасной Шарлотте» к ним тут же подскочила экономка — смазливая, бойкая девушка с копной курчавых, чёрных волос, чёрными же глазами и грудным голосом. Звалась она Дитой и, скорее всего, имела цыганское происхождение. Она отлично плясала и обучила девиц танцевать, да и вне танцев двигаться грациозно и свободно; вот только французский язык и манеры Дита, увы, привить бы им не смогла.

Лялина приказала Дите тотчас собрать девушек в зале, дабы Анна могла посмотреть на каждую. Анна же ужасно конфузилась и не понимала: зачем нужен какой-то смотр, если Лялина или Дита могли сами отобрать, которую из девушек учить? Девицы выстроились перед ними в ряд, точно солдаты на плацу; графиня Левашёва от смущения едва могла оторвать взор от пола, чтобы взглянуть на будущих подопечных.

Всего девиц было девятеро. Лялина подтолкнула Анну, прошипев ей: «Ну! Не стойте же без дела!», а сама тотчас занялась вместе с Дитой приходно-расходными записями и подсчётом выручки за прошедшие сутки.

Нечего делать: Анне пришлось приступить к взятым на себя обязательствам. Первая в ряду девушка оказалась вполне хорошенькой и даже почти красавицей: она ловко сделала реверанс, и Анна воодушевилась было. Увы — у девицы оказался настолько грубый, хриплый и прокуренный голос, что заниматься с нею французским языком и пением никак бы не вышло.

Вторая, высокая и стройная, держалась послушно, скромно, будто всамделишная пансионерка. Но даже выговорить простейшую французскую фразу: «Je m’appelle Jenny» («Меня зовут Дженни») она затруднялась, хотя и очень старалась угодить Анне.

Третью графиня Левашёва отмела почти сразу, так как та оказалась в высшей степени непочтительной особой, наговорила дерзостей и наотрез отказалась повторять что-либо за Анной. Четвёртая не годилась внешне: она попала в Петербург из деревни недавно, не умела носить ни приличного платья, ни корсета: утончённая куртизанка из неё была бы как из кухарки герцогиня…

Анна уж было отчаялась; она испугалась, что всё это без толку! А ведь её единственный шанс на свободу — это если бы она сделала хоть из одной девушки подобие того, что нужно Лялиной. Вдруг за спиной прозвучал звонкий перестук каблуков и смутно-знакомый голос воскликнул: «Прошу прощения, сударыни!»

Анна обернулась. Перед нею стояла та самая белолицая Клаша-модистка, что так поддержала её в тяжёлые минуты появления в камере, а потом озаботилась накормить и велела влюблённому в неё солдату быть с Анной помягче.

Клаша в этот раз была без платка; оказалось, волосы у неё огненно-рыжие, уложенные на затылке тяжёлым узлом. Она слегка замялась, присела перед Анной и заученно улыбнулась. Впрочем, та была слишком взволнована встречей.

— Кланя, неужели вы?! Ах, я так рада, что вас выпустили!

Клаша в ответ улыбнулась уже искренне.

— И я рада — только сперва не знала, признавать тебя, аль нет! А то всякое бывает: тюрьма-то, дело такое!

— Можно, можно меня признавать, я и не стыжусь! — горячо заверила Анна. — А как же ты здесь… — Она смутилась и оглянулась на прочих девиц, которые уже начали болтать и хихикать между собою.

— Клавдия! — сурово прозвучал голос хозяйки. — Ты опять?! Мало мне с тобой хлопот? Где тебя черти носили?!

Клаша уже хотела отвечать, но Анна прервала её. Уверенно взяв девушку за руку, она подвела её к госпоже Лялиной.

— Аграфена Павловна, я уже определилась. Я возьму на обучение вот эту девицу, если… Если она ничего не имеет против.

— Эту? — Лялина смерила Клавдию откровенно неприязненным взором. — Ну, дело ваше, Анна Алексеевна. Только должна предупредить: эта девица в высшей степени непочтительна, неаккуратна и порой ведёт себя неподобающим образом. Даже кавалеры на неё непрестанно жалуются. Вы можете раскаяться, что взялись за неё.

Анна подумала про себя, что такая аттестация характеризует Клашу как нельзя лучше.

— Зато она сообразительна более чем другие, и обладает способностями… Клаша, ну-ка повторите, м-м-м, скажем, такую фразу: «J’aime cette ville, j’adore les livres, et les concerts» («Я люблю этот город, обожаю книги и музыку»).

Клавдия покорно повторила, глядя на Лялину нарочито честными глазами. Видно было, что французский язык ей слегка знаком, и притом она обладает прекрасной памятью.

— Вот, видите? — воскликнула Анна. — Клаша, ты нынче идёшь со мной! Будешь брать первый урок.

— Хорошо, — неохотно уступила Аграфена Павловна. — Ступай с Анной Алексеевной, да смотри — через час обратно! И чтоб не дерзила, а была усердна!