Птицы молчат по весне

Глава 8

К концу прогулки Теодор вдруг погрустнел и замолчал, а когда Анна спросила о причине, прозвучал странный ответ: «Я хотел бы, чтобы вы относились ко мне всегда так же, как сегодня». Она пожала плечами — но впереди уже виднелся домик госпожи Лялиной. Анна чувствовала себя весьма обязанной спутнику за чудесную прогулку, катание и подарки.

— Я, право, не знаю, как благодарить вас. Вы так внимательны ко мне… Теодор. Вы…

Она замолчала. Разумеется, Анне было ясно, что «рыцарь» не просто так зачастил в дом к Лялиной и тратится на удовольствия для её постоялицы. Неужели он и вправду надумал делать Анне предложение? Но ведь они знакомы всего ничего. Да и всё-таки Теодор не выглядел пылким юношей, способным безумно влюбиться с первого взгляда. Сколько ему лет — вероятно тридцать пять, сорок?

— Анна, — нежно проговорил Теодор, поддерживая её под локоть. — Я ведь всё знаю.

Она невольно вздрогнула и вырвала у него свою руку.

— О чём вы?!

— Аграфена сказала мне… Я знаю, что у вас совсем не осталось денег, негде жить; что в Петербурге вы одиноки и не имеете ни одной близкой души. Позвольте мне помочь — я тоже страшно одинок, у меня никого здесь нет, товарищи по службе — это всё не то!

— И что же? — настороженно спросила Анна.

— Разрешите мне быть вашим близким другом — я больше ничего не прошу!

Они стояли перед калиткой; вокруг порхали лёгкие снежинки, сверкающие в свете фонаря. Анна в замешательстве смотрела на Теодора и не понимала, что он хотел бы он неё услышать — после всего лишь нескольких встреч.

— Я имею в виду — вы не захотели взять деньги, и я всё понимаю, — торопливо говорил он. — Но, может быть, вы возьмёте эту безделушку, на тот случай, если…

Он вынул футляр с каким-то ювелирным украшением, открыл и протянул ей. Анна не стала даже рассматривать, что там лежит; она захлопнула футляр и без колебаний вернула его Теодору.

— Нет, простите. Я не могу принимать от вас драгоценности, как не смогла позволить, чтобы вы платили вместо меня за комнату.

— Но разве мы не друзья? — с огорчением воскликнул он.

— Простите… Теодор Иванович, — непреклонно повторила Анна. — Это невозможно.

Он сунул футляр в карман.

— Аграфена Павловна сказала, что вы заложили все свои драгоценности. Это правда?

Анна досадливо пожала плечами.

— Даже если и так — полагаю, это только моя забота. Я не ребёнок и вполне в состоянии распоряжаться своим имуществом сама. И я не понимаю, какое дело госпоже Лялиной до моих драгоценностей, тем более — зачем обсуждать это с вами?!

Теодор внимательно наблюдал за ней — в его глазах промелькнуло восхищение.

— Вы, Анна, столь же горды, сколь красивы. Я обожаю женщин, подобных вам!

Он ловко подхватил её руку и поцеловал через перчатку кончики её пальцев; Анна не отстранилась, обрадовавшись, что разговоры о деньгах и драгоценностях прекратились. Однако вот с госпожой Лялиной стоило серьёзно потолковать.

***

На ужин «рыцарь» не остался, сославшись на дела. Перед уходом он смиренно извинился перед Анной за давешний разговор и поклялся больше не возвращаться к этой теме. Взамен он взял с Анны обещание пообедать завтра в прекрасном месте на углу Малой Морской и Гороховой.

— Я приеду за вами, Анна. В моей любимой ресторации закажу для нас отдельный кабинет, где мы сможем поговорить наедине.

Теодор поцеловал её руку и исчез. Графиня Левашёва через окно проводила взглядом санную тройку, на которой уехал «рыцарь» и повернулась к госпоже Лялиной.

— Аграфена Павловна, я попросила бы вас не обсуждать с вашим кузеном мои денежные проблемы. Его это совершенно не касается.

Лялина выглядела искренне огорчённой.

— Но, Аннушка, милая… Я ведь хотела как лучше! Теодор принял в вас настоящее участие, он расспрашивал, как и чем можно было бы вам помочь? Поверьте, он благородный человек!

— Всё это хорошо. Вот только я уже не маленькая и, представьте себе, знаю, что за всё в жизни приходится платить, — усмехнулась Анна. — Я не смогу отблагодарить вашего кузена за его помощь.

— Напрасно вы так, Анна Алексеевна, — покачала головой хозяйка. — Мне Теодор тоже помогал, просто по-дружески. Я ведь вам рассказывала!

Анна помнила её рассказы — однако всё равно ей виделось, что здесь что-то не так. Лялина пыталась представить «рыцаря» своим лучшим другом и защитником, заискивала перед ним и не знала, как угодить — а вот сам Теодор обращался с ней весьма небрежно, почти не замечал. Никакой заботы и нежности к кузине он не выказывал.

— И… он ведь нравится вам, Аннушка? Он весьма приятный и красивый мужчина; к тому же из хорошей семьи и состоятельный, — вкрадчиво проговорила Аграфена Павловна.

Анна рассмеялась в ответ.

— И что мне до этого? Уж не хотите ли вы сказать, что ваш кузен намерен на мне жениться?

Лялина на мгновение смутилась.

— Э-э-э… Откуда же мне знать?.. Это уж ваше с ним дело; однако для женщины, находящейся в трудной жизненной ситуации нет ничего более необходимого, чем поддержка сильного, умного мужчины. Мир бывает жесток к красивым женщинам, дорогая моя — поверьте, я испытала это на самой себе!

***

К ресторану они приехали около часа дня: Теодор сказал, что иногда позволяет себе заезжать сюда пообедать — ведь дома его никто не ждёт. Анна же пребывала в замешательстве: эти настойчивые ухаживания не были ей неприятны, как и сам «рыцарь» — но в любовных делах она имела столь мало опыта, что не очень-то понимала, к чему такие встречи могут привести. Ведь сама она пока не влюблена в Теодора и не готова ответить на его чувства прямо сейчас! Правда, он нравился ей — как, наверное, понравился бы любой красивый и воспитанный мужчина неискушённой в любовном искусстве девушке.

Но если он намерен предложить ей руку и сердце, если он искренне любит её — значит, можно довериться этому человеку, попросить быть ей просто защитником? Ей сейчас вовсе не до романов, и, вероятно, честнее будет об этом сказать.

Отдельный кабинет в ресторации на Гороховой был небольшим и укромным, в отдалении от общего зала, с круглым, покрытым белоснежной скатертью столом, бархатным диваном и двумя резными креслами. На поставце стояли цветы, хрустальный кувшин с легким вином. Прекрасно сервированный стол в очередной раз напомнил Анне о предыдущей жизни, и теперь она подумала, что, коль скоро графиня Левашёва умерла и несколько месяцев как похоронена — стоило как можно быстрее забыть и зачеркнуть эту самую прошлую жизнь.

Она улыбнулась Теодору. Если он собирался сделать ей предложение, она не будет отказывать наотрез: надо дать ему и себе время, познакомиться поближе, а там, быть может…

— Анна, — серьёзно заговорил «рыцарь», когда они уже покончили с едой, и лакей принёс кофей с сахарным печеньем, вазочку варенья и фрукты. — Я ужасно рад, что вы не отказались пообедать со мной! Вчера вы сказали, что не знаете, как отблагодарить…

— А сегодня уже знаю, — лукаво прервала его Анна. Она была рада, что он сам заговорил об этом. — Вот, поглядите!

Она нарочно захватила из дома свой акварельный рисунок: она работала над ним вчера вечером, а сегодня тщательно свернула и упаковала в обёрточную бумагу. Это были те самые бело-голубые розы в фарфоровой напольной вазе, перевязанные синей лентой, а в нижнем правом углу она поставила, как всегда, изящную подпись — две буквы: «А» и «К», украшенные затейливым вензелем. Анна постаралась, чтобы цветы вышли свежими и прекрасными, как наяву — и ей было отрадно видеть, что искусство рисование, бывшее едва ли не единственным её счастьем, осталось неизменным. Разве что теперь ей хотелось творить ещё больше.

Но Теодора, к её удивлению, рисунок оставил почти безучастным. Он взял его в руки, пробормотал: «Ах, благодарю вас! Божественно, просто божественно!», и отложил в сторону. На лице его ничего не отразилось; Анна же почувствовала разочарование. Она ведь хотела сделать своему кавалеру хоть что-то приятное — впрочем, возможно он совсем не любит и не понимает живописи. Тем временем «рыцарь» осторожно взял её за руку и пригласил выйти из-за стола и присесть на диван.

— Я должен сказать, что вы самая прелестная девушка из всех, что я встречал. Вы необыкновенно красивы, горды, прекрасно воспитаны. Аграфена говорила, что… Впрочем, мне нет дела до вашего прошлого, мне нет дела не до чего, кроме вас. Анна, я не могу больше сдерживаться…

Он упал на колени рядом с диваном и начал покрывать поцелуями её руки, затем привлёк её к себе… Анна мягко отстранилась, отодвигаясь в другой конец дивана — но это его не остановило.

— Вы получите, что пожелаете, — бормотал Теодор, дотрагиваясь губами до её шеи и плеч; Анна же всё пыталась высвободиться. — Вы будете иметь отдельную квартиру, собственный выезд, драгоценности, прислугу! Я введу вас в общество, никому не будет дела до вашего происхождения… Просто будьте со мной, вы не пожалеете! Поцелуйте же меня!

Он потянулся к её губам…

— Подождите, Теодор Иванович! — воскликнула Анна и с силой оттолкнула его. — Право, вы забываетесь! Я ведь пока не давала согласия стать вашей женой!

«Рыцарь» поднял голову — его серые глаза были какими-то помутневшими, дыхание неровным — затем поднялся, прошёлся по кабинету, налил себе бокал красного вина и выпил. Анна следила за ним, одновременно стараясь привести в порядок волосы.

— Хм… Похоже, мы не поняли друг друга, моя милая. Или вы изволите притворяться? Аграфена правда, говорила, что вы немного не то, что я думал, однако — это уже слишком!

— О чём вы говорите? — голос графини Левашёвой дрогнул.

— Неужели, милочка, вам самой не надоело представляться? Да, я действительно не интересуюсь простыми дешёвыми потаскушками — все они полнейшие дуры и хотят лишь денег, сладкой еды и побрякушек. Аграфена знала, что я ищу что-нибудь эдакое… поутончёнее да поизящнее. С воспитанием, воображением, французским… И мне плевать, где Лялина вас подобрала — вы подходите как нельзя лучше! Но сейчас, милая, вы уже и переигрываете! Или просто набиваете себе цену? Коли так, отлично — назовите же её! Я не намерен торговаться.

Руки у Анны дрожали, спину покрывал холодный пот; получается, Аграфена Павловна просто подыскивала своему кузену… девушку на содержание? Любовницу?

— Я… не притворялась, — прошептала она. — Я думала, вы собирались предложить мне руку и сердце, иначе бы никогда…

— «Руку и сердце!» — усмехнулся Теодор. — Не понимаю, вы и правда так наивны или продолжаете играть? Я, разумеется, женат — супруга осталась в Москве, да и отношения наши оставляли желать лучшего… Только вас, дорогая, это совершенно не касается!

Анна встала и потянулась за ридикюлем. Руки её по-прежнему дрожали и лицо заливала краска унижения; впрочем, хорошо, что этот «рыцарь» вовремя обнаружил свои намерения! А то она уже подумала…

— Куда же вы вдруг собрались?

Теодор преградил ей дорогу с глумливой улыбкой; сейчас он совершенно не напоминал человека, который целовал её ладони во время санной прогулки и восхищённо смотрел ей в глаза.

— Послушайте, милочка, мне это начинает докучать. Я потратил на вас достаточно денег, заплатил Аграфене, чтобы она нашла мне подходящую девушку и подготовила… Но, похоже, кто-то решил оставить меня с носом?

Он легко, будто играючи, подхватил её на руки; Анна не успела и ахнуть, как её уложили на диван. До сих пор ей всё ещё не верилось, что это происходит с ней на самом деле, что её, словно публичную женщину, купили и теперь собирались воспользоваться!

— Оставьте меня, — прошипела она, упираясь ладонями ему в грудь. — Здесь приличное место: я закричу, буду звать на помощь!

— О, ради Бога! Я, правда, не люблю шума, но здешний распорядитель — мой добрый знакомый. Кричите сколько угодно, над вами с удовольствием посмеются! Вы хотите, чтобы как можно больше людей увидело вас здесь, со мной, на диване?

— Пустите…

Анна изо всех сил старалась вырваться из его железных объятий, с ужасом понимая, что Теодор не намерен отпускать её — напротив, её отчаянное сопротивление ещё сильнее его распаляло. Он навалился на неё всем телом, не давая пошевелиться.

— Пожалуйста, Теодор… — прошептала она. — Если только вы когда-нибудь испытывали ко мне тёплые чувства… Прошу вас.

Он чуть отстранился и поморщился.

— В образе дикой кошки ты нравилась мне больше, а этак и я правда могу разжалобиться… Увы, дорогая, я не умею отступать! Ты слишком хороша!

Послышался треск разрываемой одежды; Анна в ужасе вскрикнула — руки её мучителя уже сжимали её грудь. «Рыцарь» прикрыл глаза и чуть слышно застонал от наслаждения…

Анна укусила его за подбородок; Теодор выругался и отпрянул на миг… Она попыталась вскочить, однако противник ухватил её за край порванного платья и потащил к себе. Анна уцепилась было за стол, понимая уже, что сейчас снова окажется, словно в тисках, в объятиях, из которых уже не вырваться… Её обуяло отчаяние — в этот момент под руку попался фруктовый нож с костяной рукояткой, которым Теодор чистил для неё яблоко. Машинально она подхватила нож со стола, думая этим остановить противника.

— О, любовь моя, право не стоит, — выдохнул Теодор, приподнимаясь на диване. — Не верю, что ты столь кровожадна…

Он обвил руками её талию и прижал свою жертву к груди; не обращая внимания на нож, впился в её губы неистовым поцелуем… В эту секунду Анна наугад ткнула острием ножа — как ей показалось, в плечо своему мучителю…

«Рыцарь» завопил от неожиданности; брызнула кровь. Анна отшатнулась в угол кабинета, выставив перед собой нож: ей казалось, что вот-вот её враг оправится от раны и снова бросится на неё — однако Теодор упал на диван, зажимая руками кровоточащую шею. Снаружи уже слышались испуганные шаги, кто-то попытался открыть дверь.

— Барон! Простите, что-нибудь случилось?

— Помогите!.. — прохрипел раненый; кровь стекала меж его пальцев и пачкала светлую бархатную обивку дивана.

Хлипкий крючок на двери был тотчас сорван. В кабинет ворвались управляющий, два лакея, ещё какие-то люди.

— Барон! Барон фон Ферзен, что с вами? Эй, доктора, скорее!

Анну же обнаружили забившейся в угол кабинета с окровавленным ножом в руке. Её трясло будто в лихорадке, глаза сверкали безумным огнём. Она застыла в неподвижности, наблюдая, как человека, которого она знала как Теодора, кузена госпожи Лялиной, а здесь названного бароном фон Ферзеном, подняли с дивана и унесли. К ней же подошёл высокий крепкий квартальный за которым спешно послал управляющий ресторана, и с ним двое солдат.

— Отдайте-ка ножик, барышня, и извольте следовать за мной.

— Ку-да?.. — монотонно проговорила Анна.

Она смотрела на забрызганную кровью обивку дивана; пальцы её разжались и нож упал на пол. Внезапно она сообразила, что стоит перед тремя мужчинами растрёпанная, в разорванном платье, и машинально прижала руки к груди.

— Э-эх, барышня! Известно куда-с: в часть. — Квартальный вздохнул, в его взоре выразилось сочувствие. — Ну что ж вы такие, сперва ездите со всякими, а потом — вона что-с…

Кто-то накинул на неё плащ; передвигаясь медленно, словно во сне, Анна безучастно позволила вывести себя из ресторана.

***

Из приёмной господина Дорошкевича, что квартировал к Столярном переулке, только что ушёл последний за день бедолага-посетитель, оставивший ростовщику старинный молитвенник в серебряном окладе. Дорошкевич спрятал журнал с расписками, отнёс заклад в специальную комнатку без окон. Полки и сундуки, стоявшие вдоль стен, были заполнены различными предметами — начиная от драгоценных ювелирных изделий и заканчивая одеждой, книгами и прочими личными вещами. Ростовщик не гнушался ничем — ибо любой предмет можно было сбыть в комиссионной лавке, оставшись далеко не внакладе.

Дорошкевич надёжно запер комнату со своими сокровищами, пересчитал дневную выручку, записал в приходную книгу и запер в нарочно заказанный несгораемый шкап. Затем, облегчённо вздохнув, направился, наконец, в чистенькую скромную гостиную, где уже сидела его добрая приятельница и даже в какой-то степени товарка. Впрочем, сегодня слово «добрая» вовсе не подошло бы к ней: дама была весьма не в духе.

— Ошиблись мы с тобою, Валериан Иванович! — нервно воскликнула она, едва ростовщик появился на пороге. — Ох, верно говорят: и на старуху бывает проруха! Такого клиента я потеряла…

— Обожди, Аграфена, не шуми; я вот чаю велю… — прервал гостью ростовщик и направился было к двери.

Однако Аграфене Павловне было отнюдь не до чая. Она зачем-то раскрыла несессер, покопалась там, снова закрыла его, затем вскочила и прошлась по комнате.

— Нет, а как хорошо-то начиналось! — простонала она. — И ты ведь всё сделал, как по ноткам. И барон… Ох, да за что же мне напасть такая!

— Тише ты, не причитай! — ростовщик усадил гостью обратно в кресло. — Что твой барон, серьёзно ранен?

— Нет, пустяки: перевязали вовремя, поправляется. Только деньги, что он за Анну мне отвалил, вернуть пришлось; да я его и не виню, кто же знал! Так и сам виноват — говорила я ему: девчонка гордая, горячая, что порох, просто так в руки не дастся! А он мне: мол, да все они одинаковы! Подарками, да лестью, да нежными взглядами любую проймёшь! Ан вот не вышло у него, ни побрякушек, ни денег, сказал, не брала… Вот он и пошёл напролом, точно медведь! С этакими барышнями разве же так можно!

Лялина замолчала, горько махнула рукой.

— Ты где же раздобыла-то её такую? — поинтересовался Дорошкевич. — Говорила, мещанского звания девица?

— Нет, никакая она не мещанка. Не удивлюсь, если дворяночка из семьи обедневшей. Гордая… Такая ко дну идти будет с поднятой головою. Она, никак, думала — барон жениться на ней намеревался, а он её — в кабинет, да на диван! Ох, а сам умный, знатный человек!..

Аграфена Павловна тяжело вздохнула.

— С Колтовской нужно было уезжать: как бы не явился кто за Анной туда, вдруг родственники какие отыщутся? Мне лишние расспросы да разговоры не надобны. Дом продаю, здесь неподалёку квартиру найму; меньше расходов будет, да к девочкам моим поближе.

— И ко мне? — вдруг утратив свою важность и строгость, улыбнулся Дорошкевич и придвинул стул вплотную к креслу своей гостьи.

— Будет уж тебе, Валериан: чай, давно не молодые-влюблённые! — не слишком твёрдо осадила его Лялина. — Сначала дело — потом баловаться станем!

Однако она позволила своему другу приобнять себя за плечи, и даже откинула голову на его мощную длань.

— Ты же сам говорил: вот накопим на старость, сколько порешили, сделаем паспорта, да и уедем наконец отсюда. Только поедем непременно в Париж, как мне всегда мечталось! Я с детства его во сне вижу, родители-то мои нигде дальше уездного городишки во век не бывали. Одно слово: безземельные! Дворяне, а жили мы хуже холопов… Я тогда ещё, в детстве, поклялась себе, что так как они, жить не буду! И решила: только бы уехать в большой город, в Москву или Петербург — уж там-то не пропаду, и денег раздобуду! Так вот никому моё дворянство и не нужно оказалось: без него легче, право слово. Даже сын мой не знает, кто я и откуда — да ему там, в Париже, и дела нет, были бы денежки.

Валериан, до этого рассеянно слушавший откровения своей Аграфены Павловны, вдруг встрепенулся:

— Кстати, о дворянках: что же с Анной-то твоей теперь будет? Так и окажется за решёткой?

— Я её возьму на поруки. Ну, придётся и следователю на лапу дать, не без этого! Такая как она в тюрьме пропадёт, жаль девчонку!

Валериан удивлённо поднял брови:

— Жаль, только потому и возьмёшь? Ну, Аграфена, не узнаю тебя! А других всех, выходит, тоже жалеешь?

— Ну, что там другие! — отмахнулась Лялина. — У меня же в заведении кто: горничные бывшие, либо девки деревенские, что за сладким куском погнались, да ещё гувернантки, кого барин совратил, а потом хозяйка прогнала! Что их жалеть; им, дурищам, тёплое местечко дали, господа хорошие навещают, кого и себе берут, квартиры им нанимают.

— Сама говоришь, Анна твоя туда не годится.

— Не годится, слишком уж утончённая, её поберечь нужно. С бароном не вышло, да наверняка на этакой цветок получше покупатель найдётся. Но вот гордость да спесь барскую надо сбивать, иначе будет как с фон Ферзеном…

***

В день побега Анны отыскать её самостоятельно у Данилы никак не вышло: когда он понял, что графиня сбежала, та уже направлялась к центру города. Княжеский управляющий заметался, пытаясь вызнать у хозяев чайной, куда именно уехала барыня, но получил ответ: «Домой они изволили вернуться, никак, забыли что-то. А тебе, малый, здесь ждать велено».

Данила распряг коня, вскочил на него и помчался обратно в город. Вблизи заставы никто ему помочь не мог: повозок и карет утром было немало. Данила отчаянно пытался уловить запах графини Левашёвой — это оказалось невозможно: по улицам следовало множество людей, лошадей, собак, непрестанно открывались двери домов и появлялись новые прохожие. Со слов мужика, работающего в чайной, он знал только направление, по которому отправилась хозяйская повозка. Данила поехал, стараясь найти хоть след; скоро пошёл дождь, превратившийся в мокрый снег, и смыл все запахи окончательно. Искать следы графини на земле в образе пса у него, возможно, вышло бы лучше, но обратиться без помощи хозяина Данила не мог. Он вернулся в квартиру князя и решил попробовать разузнать, не слышно ли чего о графине Левашёвой. Данила был грамотен: много лет назад Всеслав потребовал от помощника выучиться читать и писать— так что ему оказалось легко выяснить из газет, где и когда состоятся похороны графини.

Похороны прошли своим чередом. Анну искренне — Данила в этом не усомнился — оплакивала её сестра, да ещё некоторые из светских знакомых. Он исподволь наблюдал за графом Левашёвым и Катериной Фёдоровной Калитиной, но ничего подозрительного не заметил. Разговоры после похорон тоже звучали самые обычные: «Какое горе!», «Такая молодая, красивая…», «А муж-то все глаза выплакал!», «Бедные малютки, остались сиротами», «Что вы, граф — прекрасный отец, да и сестрица графини их любит, будто родных!» И всё в таком же духе. Ничто не указывало на то, что Левашёв или мачеха Анны знали о её спасении.

Ещё несколько дней Данила крутился вокруг дома Левашёвых, стараясь оставаться незамеченным. К графу время от времени наезжали сочувствующие, его навещал доктор — друг семьи Левашёвых, о котором Анна упоминала в разговоре со Всеславом. Как-то Данила заметил, что из дома выскользнула очаровательная белокурая девушка, пухленькая и курносая, в скромном бурнусе. Он догадался, что это и есть Люба, горничная барыни. Девушка направилась к галантерейной лавке и остановилась под навесом, из же лавки выскочил черноглазый кудрявый молодец и бросился к ней. Он преподнёс Любе какой-то подарок, не то ленту, не то тесьму, та приняла и позволила кавалеру поцеловать себя в полную румяную щёчку, но смотрела невесело, да и голубые глаза её казались заплаканными.

Данила раздумывал, как ему быть. Острота слуха позволяла уловить разговор Любы с Денисом — ибо, разумеется, это был он, доверенный слуга Левашёва. Если пойти за ними, вероятно, можно будет узнать, не известно ли этому пройдохе Денису что-нибудь об Анне Алексеевне. С другой стороны, Данила боялся надолго отходить от дома графа — вдруг тот сам куда-либо поедет?

Меж тем, Денис и Люба стояли на улице; Денис оживлённо рассказывал девушке, какую прекрасную чайную недавно они обнаружили с приятелем неподалёку: «А какие там пряники подают, какое варенье брусничное, м-м-м, слаще мёду! А ещё гармонист приходит, играет расчудесно! Пойдём, Любонька, посидим, поболтаем немного — а то ты всё будто сторонишься меня!» Люба в ответ устало пожала плечами, но всё-таки пошла. Данила осторожно последовал за ними, шёл почти до самой чайной. Денис, кажется, ничего не заметил — слишком был поглощён своей спутницей, а Люба вообще не смотрела по сторонам. Когда же вошли в чайную, Данила уселся за столик позади них. Мало-помалу девушка слегка развеселилась, слушая болтовню своего кавалера и его нежности, — но вот Данила ничего полезного для себя не узнал. Про Анну Левашёву не было сказано ни слова, кроме того, что Люба упомянула Елену Алексеевну: «горюет по моей барышне, царствие ей Небесное, бедняжке». Денис на это покивал с подобающим печальным выражением лица и тут же заговорил о другом.

Нечего делать; допив чай, Данила вернулся на Моховую, к особняку Левашёвых — и вовремя. Сам граф, одетый в чёрное, в тёплом плаще и цилиндре, садился на коня. Выждав некоторое время, Данила подошёл к дверям и постучался — выглянул важный, недовольный швейцар.

— Чего тебе?

— К господину графу, от доктора, — проговорил Данила. — Они, чай, дома изволют пребывать?

— Нет их дома, — отрезал швейцар, — почитай, четверть часа как выехали. Опоздал господин доктор. Давай свою записку, передам.

— Да мне велено в руки, — отказался Данила. — Куда граф направиться-то изволил? Мне доктор сказал, дома они сидят…

— Дома и сидел, да вот выехал — ворчливо ответил швейцар. — Коли уж так приспичило, езжай к господам Нессельроде, на Английскую — там, никак, журфикс нынче графиня устроила. Да ведь доктор и сам туда пожалует?

— Да мне нужды нет, моё дело передать, что велено, — с улыбкой сказал Данила. — Поеду уж, спасибо тебе.

Однако к Нессельроде он, разумеется, не поехал — всё равно это было бы бесполезно. Стало быть, неутешный вдовец недолго погоревал дома да уже принялся за светские развлечения! Со слов Всеслава Данила знал, разумеется, в общих чертах о графе Левашёве — карьерист, дамский угодник, ловок, что угорь: в любую щель пролезет! Однако, если граф отправился к Нессельроде, он, конечно, не подозревает, что Анна Алексеевна жива и находится здесь, в городе — иначе вряд ли смог бы так спокойно ехать веселиться.

***

Всё это Данила передал Всеславу, едва они достигли города. Дворник сообщил им, что кроме записок и приглашений от знакомых, ещё какой-то парнишка два раза приносил письма для князя Полоцкого в собственные руки, а от кого — неизвестно. Второе было уж больше трёх недель назад. Парнишка оставил письмо, заставив дворника поклясться, что его передадут князю сразу, как тот появится на квартире.

— Вот оно, письмо-то, ваше сиятельство, — чуть виновато проговорил дворник, подавая князю помятый конверт. — Сколько уж пролежало…

Полоцкий выхватил из его рук письмо. Оно содержало лишь две строчки:

«Наш разговор ещё не закончен.

Средняя Колтовская, собственный дом г-жи Лялиной, вдовы коллежского советника».

Да, кроме графини Левашёвой, вряд ли кто-нибудь написал бы ему подобное письмо! Анна настолько не искушена в каком-либо опасном деле, что совершенно не подумала: разве можно вот так, открыто сообщать о своём местонахождении? Хорошо, однако, что она догадалась не подписываться! Всеслав запоздало подумал: надо бы запустить в Петербурге слух о собственной интрижке с какой-нибудь актрисой либо певичкой — на тот случай, если кто-то видел, как поздним вечером к нему заходила неизвестная женщина. В любом случае, больше сюда Анну приглашать нельзя: слишком велик риск, что её узнают.

Они с Данилой бросились отыскивать эту Среднюю Колтовскую; оба чувствовали себя виноватыми перед графиней. Однако мог ли Всеслав предугадать, что Анна вдруг решит сбежать от его верного слуги, да ещё проделает это столь ловко? Что её так напугало? Полоцкий нарочно велел Даниле ещё затемно выехать с Анной в Волчий Стан: так было бы легче всего укрыть её от людских глаз. И ещё Всеслав предполагал, что для графини будет страшной неловкостью встреча с ним при свете дня — после того, что происходило между ними ночью. Он не знал, как держать себя с ней, чем объяснить своё временное помешательство — оттого и приказал Даниле доставить графиню в поместье, а сам сперва решил ехать в скит, разобраться, что происходит с племенем Велижаны. А уж потом, когда Анна, да и он сам успокоятся, можно будет увидеться без смущения.

— Кабы знать, государь, да разве бы я так за ней смотрел, — расстроенно говорил Данила. — Да вы ведь сами сказали: мол, чтоб каждое желание графини выполнял, чтоб всё, что прикажет… Вот я и послушался…

— Да будет тебе, — с досадой прервал его Всеслав. — Это я сам виноват: струсил, можно сказать, в дураках остался!

***

Ехать до Колтовской оказалось недолго, зато отыскав нужные улицы, Всеслав отметил про себя, что лучшего убежища, пожалуй, и не найти. Деревянные мостовые, домики с садами, хлевами, коровниками, курятниками… Тишина, спокойствие, неторопливые прохожие, играющие дети… Да сам он и знать не знал, что такие места существовали в Петербурге!

На них с Данилой оглядывались: нечасто богато одетые всадники на великолепных лошадях появлялись в этом тишайшем, точно стоячее болото, местечке!

Искомый дом, что принадлежал вдовой чиновнице, они обнаружили быстро — просто потому, что он был выше и наряднее прочих: с резными белоснежными наличниками, мезонином, островерхой башенкой и палисадником, заботливо вычищенным от снега. Объявление на воротах гласило, что дом продаётся.

Всеслав постучал: сначала тихо, потом, в нетерпении забарабанил в дверь изо всей силы. Дрогнула кружевная занавеска на окне, затем дверь приотворили: в щёлку показалось испуганное девичье личико.

— Что такое? Что угодно? — вопросил дрожащий голосок.

— Графиня здесь, у вас живёт? Дома она?

— Какая же тут графиня? Нету… В глаза не видали никаких графинь… — в изумлении проговорила девушка и хотела уже захлопнуть дверь.

Всеслав, досадуя на себя — не могла ведь Анна назваться настоящим именем! — удержался за дверную ручку.

— Послушайте, сударыня, мне очень нужно знать… Госпожа Лялина, вдова, это же верно, матушка ваша? Тут она?

— Не матушка она, а тётка двоюродная! Нету… Съехали, — собеседница снова потянула было на себя дверь; чувствовалось, что она серьёзно напугана.

— А ведь была у вас здесь дама? — И Всеслав коротко описал внешность Анны. — Может быть, комнату нанимала? Она мне писала, что проживает тут!

Девушка молчала, машинально продолжая дёргать дверь на себя; глаза же её буквально вытаращились от ужаса.

— А вы кто такие будете?

— Я её добрый друг, — поспешил заверить Всеслав, но сделал этим только хуже.

— Нету! Нету никого! — истерично вскрикнула девушка. — Не знаю я никаких… Не видела, не знаю!

Вокруг дома Лялиной начал собираться народ, заинтересованный появлением чужих людей и произведённым шумом; Полоцкий понял, что дольше настаивать не стоило. Их собеседница всё равно ничего не скажет, только внимание зря привлекут, а вот Анне всё это может навредить. Куда же, в таком случае, она пропала?

Всеслав и Данила простояли несколько часов около дома вдовы коллежского советника — никто, кроме них там не появился. Данила, пользуясь тем, что девушка в доме могла его не заметить, постучался и попросил его впустить, назвавшись покупателем. «Нету, ничего не знаю; тётушка приедет, у неё и спрашивайте!» — был ответ. Дверь не отворилась.