Птицы молчат по весне

Глава 9

Приближалась масленичная неделя. Владимир Левашёв исправно ходил на службу в Коллегию иностранных дел, где был весьма на хорошем счету у графа Нессельроде. Почти два месяца он провёл, отказываясь от каких бы то ни было светских развлечений — лишь считанные разы выбирался в салон графини Нессельроде и то, когда там ожидалось меньше всего народу. И ещё несколько раз он завтракал у графини тет-а-тет, по её личному приглашению. Владимир понимал, как важно соблюсти приличия и сохранить в глазах окружающих ореол горюющего вдовца.

Его не переставал томить подспудный страх, поселившейся в душе ещё с того дня, как разбирали завалы рухнувшего калитинского дома. Денис объехал всю округу, но об Акулине, стряпухе, что жила у Калитиных не было ни слуху, ни духу. Проклятая баба пропала, точно корова её языком слизнула.

Этот факт не давал покоя Левашёву: если Акулина оставалась в доме во время пожара, отчего же нашли только одно тело, а не два? Была вероятность, что пресловутая Акулина вместо слободы отправилась в уездный город, или ещё куда — но отчего же тогда до сих пор не вернулась? Чай, не молодка давно, вряд ли с любезным сбежала.

А похоронили они… Кого же они тогда похоронили?! Настоящую графиню Левашёву или пожилую стряпуху?

Эти мысли не давали Владимиру покоя. Иногда, когда он шёл по улице, ему казалось, что во встречной барышне он видит Анну — Левашёв в ужасе шарахался в сторону, затем, стараясь оставаться незамеченным, следовал за незнакомкой. Разумеется, всякий раз это оказывалась вовсе не Анна, а просто девица с чёрными косами, немного похожая на его супругу. Временами Левашёву представлялось, что он сходит с ума.

Много раз они с Денисом толковали об этом, раздумывали, могла ли Анна спастись. Но, в таком случае, где же она? Если бы смогла выскочить во время пожара, вернулась бы домой. А если не возвращается — значит, узнала о покушениях на собственную жизнь?! Но как же она могла узнать?

Денис особенно настаивал, что ни о чём барыня не ведала, неоткуда ей было об этом проведать.

— Я, барин, никому не говорил, ни одной живой душе! — горячился слуга. — Разбойнички, что в доме сгорели, ничего уж не расскажут — а и они не ведали, кто их нанимал. Я через верных людей договаривался, сам с ними ни-ни!

— Так-таки никому не говорил? Ты лучше не ври мне теперь: опасно, Денис, за нос друг друга водить! В одной упряжке мы.

— Никому, барин, вот вам крест! — божился тот. — Если только тёща ваша проболталась… Известно, баба есть баба!

Нет, в то, что проговорилась Катерина Фёдоровна, Владимир совершенно не верил. С её-то характером твёрже алмаза, сдержанностью и подозрительностью! Она сама приказала Левашёву ни дай Бог, не обмолвиться об их планах Елене — та не должна ничего знать, мол, ей, бедняжке, и так непросто!

Расспрашивать об Анне в окрестностях Стрельны они с Денисом посчитали рискованным: вдруг кто запомнит, сочтёт подозрительным, захочет разобраться! Левашёву виделось самым важным, чтобы никому не пришла в голову даже мысль, что графиня осталась жива. Иначе… Иначе все планы, связанные с Софьей Нарышкиной, полетят к чертям!

Впрочем, Елена замечала его мрачное состояние, которое нельзя было объяснить скорбью: перед нею любовь и тоску по Анет разыгрывать всё равно бессмысленно. Как-то, измучившись от дум, Левашёв сознался в присутствии Элен:

— Мне сестрица твоя покойная иногда мерещится… Сегодня вышел из Коллегии, смотрю — никак, на той стороне она идёт, быстрым таким шагом, а одета будто в меховой бурнус… Вот ведь перепугался, чуть в обморок не рухнул.

Владимир проговорил это, обхватив голову руками, уставившись в одну точку. Елена присела на ручку его кресла и положила руку ему на плечо.

— Понимаю, милый. А мне Анет снится часто, как мы девочками играли в Стрельне, в саду у пруда. Мы с ней, знаешь, никогда не ссорились, не жаловались друг на друга. Другие сёстры, говорят, со свету сжить друг друга готовы…

— Неужто она тебя и не дразнила никогда? — рассеянно спросил Левашёв. — Слышал, старшие всегда младших обижают, а мне откуда знать: я-то один у родителей был…

— Никогда! Но знаешь, мы и не дружили так, чтобы знать про всё друг о дружке! Я вот когда полюбила тебя — слова ей не сказала! — Елена застенчиво усмехнулась и покраснела. — Маменька знала, а Анет… Совестно было с ней говорить: всё-таки она была невеста, а не я…

Владимир кисло улыбнулся в ответ. Елена привлекла графа к себе и поцеловала его мягкие каштановые волосы.

— Но ты не мучайся так, родной, ты-то в смерти Анет ничем не провинился! Вольно же ей было в тот день в усадьбу одной отправиться! Божья воля… Ты вспомни: у нас ведь тогда только всё наладилось! Ты ей ферроньерку красивую подарил, а она приняла. Правда, потом шнурок порвала случайно, а новый заказать и не успели… — Елена всхлипнула и утёрла слезу. — Что с тобой, Володенька?!

Левашёв смертельно побледнел; лицо его будто превратилось в гипсовую маску. Шнурок! Шнурок, связанный Катериной Фёдоровной — тёща не сказала ничего определённого о зелье, с помощью которого Анна должна была лишиться жизни — пообещала только, что в этот раз неудачи быть просто не может. Не сразу, так позже зелье должно было подействовать! Но… неужели слова Елены означали, что Анна догадалась об их уловке и избавилась от шнурка, ничего никому не говоря? Да быть такого не могло: Владимир считал супругу недалёкой тепличной барышней, которая только и знает, что малевать свои картинки да вышивать шёлком! Откуда бы взяться подобной проницательности и хладнокровию?!

Левашёв задрожал всем телом, представляя, что, если Анна всё-таки жива — похоже, она всё знает и у неё найдутся обвинения против него… Сохранила ли она шнурок при себе?! Если он здесь, в доме, его следует немедленно найти!

— Что такое, милый, тебе стало нехорошо? Посмотри на меня! — тормошила его Елена. — Марфа, где ты? Принеси воды и валериановых капель!

Елена не удовольствовалась заверением Владимира, что ему уже лучше, и послала за доктором Рихтером. Когда тот спешно прибыл, Левашёв, чтобы избежать ненужных расспросов, пожаловался на боли в сердце и учащённый пульс — благо, в его нервном состоянии сердце и правда колотилось как бешеное. Доктор покачал головой, отозвал в сторону Элен и принялся расспрашивать; до Левашёва донесся её взволнованный голос: «После смерти Анны сам не свой… Спит плохо, а днём она ему кажется. Переживает очень Владимир Андреевич!»

Боясь, что Елена невольно выдаст их близость доктору, Владимир встал и положил беседе конец.

— Благодарю за заботу, Елена Алексеевна, — проговорил он, выразительно глядя на неё. — Я чувствую себя вполне хорошо, не стоит так беспокоиться.

Елена тотчас поняла намёк и поспешно удалилась в детскую. Доктор же не торопился откланиваться и опустился в кресло. Владимир устроился напротив него.

— Я, признаться, и сам вижу, друг мой — гибель Аннушки вас подкосила. Понимаю, всё понимаю, но… Не испросить ли вам у Нессельроде отпуск? Он поймёт: ведь ваша супруга была так молода и любима вами. Отправиться в путешествие или на курорт, на воды, было бы для вас лучшим решением.

— Н-да… Вы очень добры, — пробубнил Левашёв. — Я обязательно подумаю об этом.

— Да и ваша тёща, Катерина Фёдоровна, очень за вас тревожится. Она, собственно, и попросила меня сказать вам, что лучше будет не усердствовать так на службе, а вместо этого уехать и поправить здоровье…

— Катерина Фёдоровна? — вскипел граф Левашёв, едва не забыв о том, что надо разыгрывать больного, сломленного горем человека.

Впрочем, он тут же овладел собой и вздохнул.

— Госпожа Калитина очень хорошая и относится ко мне, как к родному! Но, дорогой доктор, поймите и вы — служба, все эти дела, суета — единственное, что помогает мне сейчас забыться… Не видеть страшную картину, как моя Анет… — Владимир смолк и чуть слышно пробормотал: — Простите… Я всё ещё не могу спокойно об этом говорить…

Левашёв опёрся на локоть и прикрыл глаза рукой — он несколько раз, оставшись один, перед зеркалом репетировал такую позу и находил, что выглядит весьма красиво и печально. Правда, лучше всего это подействовало бы на женщину; доктор же крякнул и ничего больше не прибавил. Некоторое время они сидели в тишине.

— Ну что же, — нарушил молчание Рихтер, — я оставлю рецепт успокоительной и укрепляющей микстуры. Отправьте Любашу в аптеку. И мой совет вам, милый друг: всё-таки поберегите себя и подумайте об отдыхе. Ведь у вас дети.

***

Владимир Левашёв направлялся верхом на Английскую набережную — в салон графини Нессельроде. Он знал, что сегодня, на еженедельном журфиксе должна быть и Софья Нарышкина с матерью. Последнее время они очень редко виделись. Но с момента пожара прошло три с половиной месяца, в свете о трагедии почти перестали говорить. Левашёв понимал, что надо потихоньку переходить в «наступление» — как он называл это про себя. Он знал, что Софья по-прежнему не терпит своего официального жениха, графа Шувалова и всеми силами избегает оставаться с ним наедине. А вот его, Левашёва, шансы значительно повысились: став вдовцом, он получил право не только на любовь прелестной Софи, но и на её сострадание.

Эти сведения Владимир получил от графини Нессельроде, которая с большим интересом наблюдала за происходящими на её глазах перипетиями. Она сообщила Левашёву и о том, что Софья Дмитриевна, бывая у неё, каждый раз справлялась о Владимире и выражала сочувствие его горю, а вот с появлением графа Шувалова на её лице неизменно появлялась досада и скука.

Левашёв скромно вздыхал и благодарил графиню за участие; сам же он напряжённо раздумывал, как бы осторожно, не преступая границы приличий, начать сходиться с Софьей Дмитриевной и её семьёй. Её мать, как видно, была бы не слишком довольна их союзом — но Владимир делал ставку на то, что Нарышкина-старшая побоится навредить здоровью дочери и смирится с её выбором. Значит, теперь его цель — только сама Софи! Если вмешается Шувалов и бросит ему вызов — что же, граф Левашёв готов рискнуть, дело того стоит!

Владимир пустил лошадь шагом: ему не хотелось приезжать на журфикс слишком рано. Тем временем на набережной зажгли фонари; порывистый февральский ветер вдруг стих, снег прекратил сыпаться из низких туч. Стало тихо, будто вдруг город застыл в каком-то безмолвном ожидании… Даже прохожие, которых в эту пору на набережной было немного, отчего-то старались говорить негромко. Владимир спешился и принялся смотреть на заснеженную Неву и противоположный берег, окутанный туманом. Там тускло светились редкие огоньки.

Позади прозвучал негромкий смех, затем звонкий голос окликнул: «Владимир Андреевич!» Левашёв вздрогнул, боясь, что ему померещилось, потом обернулся.

Рядом с ним остановилась карета с гербом Нарышкиных; из приоткрытой дверцы Софья Дмитриевна помахала ему рукой.

Оказалось, что Нарышкина-старшая собиралась с дочерью на журфикс, но вынуждена была остаться дома из-за приступа жестокой мигрени. Однако Софья настояла, что поедет непременно и послала записку одному из своих кузенов, чтобы тот проводил её к Нессельроде. Кузен явился за ней в назначенное время и рассказал, что по пути встретил своего старого друга, который, оказывается, находился в городе проездом.

— Этот повеса, разумеется, страстно желал составить компанию друзьям, а не тащиться за мной к графине, — со смехом говорила Софья. — Ну я и отпустила его с условием, что потом он всё-таки заедет к Нессельроде и отвезёт меня домой.

— Получается… На сегодняшний вечер вы свободны, мадемуазель? — замирая от восторга, спросил Левашёв.

— Выходит, так, — подтвердила Софья Дмитриевна.

— Тогда — молю вас, давайте побудем немного здесь! Полюбуемся на Неву в тумане — посмотрите, какой он густой, другого берега совсем не видно. Софи, вы знаете… Я ужасно скучал без вас последнее время!

Владимир замолк, будто испугавшись нечаянно вырвавшегося признания, и уставился себе под ноги. Затем поднял голову: Софья Дмитриевна стояла перед ним прямо и свободно, в тёплом, подбитом горностаевым мехом, бурнусе. Её рука в тонкой перчатке выскользнула из муфты и слегка коснулась его руки — невесомо, точно крыло бабочки.

— Я… Я понимаю, как вам стало одиноко после гибели Анны Алексеевны. У вас семья, дети — но любви прекрасной женщины всё это не заменит. Вы держитесь так мужественно: мало кто замечает, как вам тяжело.

— Да, — согласился Левашёв. — Я могу говорить об этом лишь с вами — сам не знаю, почему.

Теперь он смотрел ей в глаза, казавшиеся в сумерках тёмно-синими. Софья так молода — он знал, что ей скоро исполнится восемнадцать. Как всё-таки она восхитительна со своей чуткостью, деликатностью, робкой нежностью!

«Что же это, уж не влюбился ли я ненароком?» — вдруг подумалось ему. С Анной даже в начале его ухаживания ничего такого не было, он просто видел её соблазнительную красоту и желал её, как женщину. Да и это влечение ещё до свадьбы куда-то делось. Что уж говорить о Елене, с которой он жил как с женой и воспринимал её как жену, насквозь изученную и порядочно надоевшую.

— Посмотрите, облака как будто расходятся — возможно, сегодня ночью мы увидим звёзды! — Софья улыбалась, но голос её слегка дрогнул. — Когда я была в Италии, то всегда видела там чистое небо. А здесь, в Петербурге всегда пасмурно и сыро.

— Вам здесь не нравится? — печально спросил Владимир. — И вы хотели бы уехать обратно в Европу?

— Маменька решила вернуться в Петербург лишь для того, чтобы познакомить меня с графом Шуваловым — иначе мы остались бы в Париже, либо в Венеции.

— Милый граф, как я ему благодарен! — воскликнул Левашёв и, в ответ на её недоуменный взгляд, пояснил: — Ведь не будь его, ваши родные не привезли бы вас в Петербург и я никогда бы вас не увидел! Это значит, я обязан ему великим счастьем — быть знакомым с вами!

— Но всё-таки он мой жених — это вас не смущает? — напомнила Софья Дмитриевна, еле удерживаясь от смеха.

— Мне всё равно, — тихо ответил Владимир. — Когда я думаю о вас, то не помню больше ни о ком и ни о чём. Поверьте, Софи, сейчас я вовсе не шучу.

Она в замешательстве хотела было что-то сказать, но Левашёв вдруг упал на колени, прямо в мокрый снег, и прижался лицом к её руке.

— Софья Дмитриевна… Возможно, это неуместно и самонадеянно с моей стороны, возможно я веду себя, как последний глупец, но… Я люблю вас.

Она тихо вскрикнула, закрыла лицо руками и отвернулась. Левашёв продолжал стоять на коленях, чувствуя, как промокают его строгие, элегантные чёрные брюки. Софья поглядела на него распахнутыми глазами, дыша взволнованно и часто, румянец заливал её щёки.

— Зачем, зачем вы говорите это сейчас?! Ведь вы только что овдовели, а я выхожу замуж! Думали ли вы, что отныне мы оба будем чувствовать себя несчастными?! Лучше бы это навсегда осталось нашей тайной, Владимир Андреевич! Тогда я ещё могла бы сделать вид, что ничего нет! А теперь… Теперь…

Она всхлипнула и со всех ног бросилась к дому Нессельроде. Покрывавший тротуар утрамбованный снег от влажности стал скользким — не пробежав и пяти шагов Софья Дмитриевна поскользнулась, взмахнула руками и, несомненно, растянулась бы на снегу, если бы не подоспел Левашёв. Он обхватил её узенькую талию и слегка прижал к себе, оберегая от падения. Он не знал, как отреагирует Софи на эту дерзость — в конце концов, она дочь императора, пусть и не признанная официально, а он… Он ожидал даже пощёчины и готовился принять её со смирением. Но неожиданно Софья Дмитриевна повернулась к нему, уткнулась в его влажное от снега пальто и жалобно, по-детски заплакала.

Владимир слегка растерялся: они стояли уже совсем близко от особняка Нессельроде, кто угодно из знакомых мог их видеть — и пожалуй, это было бы преждевременно. Он дотянулся до кармана, достал носовой платок и приподняв личико Софьи за подбородок, нежно промокнул её щёки.

— Вот… Ну вот, видите. Я такая глупая, — она прерывисто вздохнула и улыбнулась. — Просто я испугалась, что теперь…

— Я знаю, Софи, любимая. Но вам не стоит ничего бояться, я отдам жизнь за вас, если будет нужно! — страстно прошептал он в ответ.

Вдруг заплаканное лицо Софьи Дмитриевны стало строгим, она резко отстранилась от Левашёва. Он замер и тут же спиной ощутил чьё-то близкое присутствие. Владимир обернулся.

Рядом с ними стоял граф Шувалов собственной персоной и его вечный спутник и подпевала — Шаинский. Левашёв помнил этого господина ещё по учёбе в военном корпусе: Шаинский держал себя с ним надменно и заносчиво, что, разумеется, не способствовало зарождению дружбы между отроками.

— Софья Дмитриевна, если этот… если граф Левашёв осмелился чем-то обидеть вас… — заговорил Шувалов своим тихим бесцветным голосом.

Однако Софи, при всей своей юной пылкости, унаследовала от матери прекрасную выдержку.

— О чём вы, господин граф? — искренне удивилась она. — Я решила подышать свежим воздухом, вышла из кареты и оступилась. Владимир Андреевич в этот момент случился рядом и успел подать мне руку — если бы не он, я не отделалась бы меньше, чем вывихнутой ногой! Благодарю вас, господин Левашёв. — Она царственно кивнула Владимиру.

Левашёв поклонился в ответ. Самообладания и ему было не занимать — однако же он понимал, что Шувалов и Шаинский видели больше и так просто это дело не оставят.

— Мне показалось, Софи, что вы плакали, — заметил Шувалов. — И являясь вашим женихом, я обязан спросить вас…

— Вам именно что показалось, сударь, — отчётливо проговорила мадемуазель Нарышкина. — Прекратим этот пустой разговор; надеюсь, вы не откажете проводить меня к дому Нессельроде: я всё ещё боюсь поскользнуться снова.

— Извольте, — невозмутимо отозвался Шувалов, предлагая Софье руку.

Они направились вперёд; Шаинский с Левашёвым следовали позади. Владимир чувствовал на себе недоумевающе-презрительный взгляд бывшего однокорытника и ждал, что будет дальше.

***

Ожидание оказалось недолгим, хотя вечер кончился совсем не так, как предполагал Владимир. Софья Дмитриевна всё время держалась, как обычно, была весела, любезна, оживлена. Она болтала со знакомыми, отвечала на расспросы о матушке, танцевала. Левашёв же томился ожиданием: его не особенно волновало, на что там решится граф Шувалов — зато он ужасно досадовал, что тот прервал их с Софи объяснение на самом волнующем моменте!

Владимир едва мог заставить себя быть внимательным с окружающими дамами — он непрестанно следил глазами за Софьей, хмурился и сердился на себя. Право же, если он будет навязчив — ещё и успеет ей надоесть! Он сделал над собой усилие и перестал преследовать её взглядом. Софья Нарышкина тоже не смотрела на него; впрочем, Левашёв расслышал, что и граф Шувалов в ответ на свои комплименты несколько раз получил от неё язвительную отповедь.

— Я вижу, Софья Дмитриевна, вы нынче не расположены к беседе, — донёсся до Владимира голос Шувалова. — Не хотелось бы вам докучать…

— Я расположена именно к беседе, а не навязчивым повторениям одних и тех же слов при каждой встрече. Неужели вы не понимаете, что это скучно?

— Но, Софи… — пробормотал несчастный жених, — что бы я не сказал, вам всё не по душе!

— Вот и молчите!

Она раздражённо отвернулась и встретилась взглядом с Левашёвым. Владимир слегка улыбнулся и собирался уже отступить за колонну, чтобы не смущать Софью Дмитриевну — но та бросила своего понурого кавалера и подошла.

— Надеюсь, мы не будет друг друга избегать, Владимир Андреевич? — строго спросила она.

— Это было бы моим величайшим несчастьем, — произнёс в ответ Левашёв, надеясь, что его взгляд достаточно красноречив.

Позже, танцуя с Софьей Дмитриевной мазурку, Левашёв ощущал себя совершенно счастливым. Ожидание вызова на дуэль, любовь — как он уже не сомневался — Софи Нарышкиной, предстоящие разговоры в свете об их безумном романе — всё это горячило его кровь, заставляло чувствовать всеми фибрами души и тела, что он живёт. Живёт по-настоящему, а не прозябает, вечно сдерживая себя и пытаясь всем угодить. И ему было невыносимо представлять, что скоро придётся вернуться домой, выслушивать рассказы Елены о детях, ловить подозрительные взоры Катерины Фёдоровны, делать скорбную мину. Как же ему всё это опостылело! Да ещё теперь в его сердце таился постоянный страх возможного спасения Анны. Ночами Владимир не спал, прислушиваясь: не идёт ли за ним квартальный надзиратель? Даже Денис сделался ему подозрителен. Тот тоже беспрестанно нервничал — из-за своей возлюбленной, горничной Любы, что не очень-то поддавалась на его ухаживания. А с тех пор, как произошёл пожар, Левашёв знал, что сватовство Дениса к Любе зашло в тупик. Денис ходил мрачный, на барина смотрел волком, а то и откровенно дерзил. Владимир не решался его одёргивать, опасаясь, что наперсник не выдержит, сорвётся и случайно выдаст их обоих.

И только здесь, среди светских приятелей, которые относились к нему тепло и с уважением, Левашёв ненадолго успокаивался и забывал о своих тревогах. А уж стоило ему ощутить в своей ладони крошечную ручку Софьи Нарышкиной, обхватить в танце её стан — его душа парила и страхи пропадали, будто их и не было — до тех пор, пока Левашёв снова не оказывался в одиночестве.

***

Сидя в малой гостиной графини Нессельроде и болтая с четой Рихтер и госпожой Завадской, Всеслав Полоцкий исподволь наблюдал за графом Левашёвым. Он мог бы поклясться, что тот далеко не так уверен в себе и спокоен, как хотел бы казаться. Но, скорее всего, его волнение связано было не с Анной: ухаживания Левашёва за молодой Софьей Нарышкиной стали уже совершенно заметны. Сплетен об этой паре Полоцкий пока не слышал, да его это и не интересовало. Лишь бы только Левашёв не добрался до Анны раньше его, Всеслава.

Графиня Левашёва будто канула в воду. Данила, полный раскаяния, остался на всю ночь около дома госпожи Лялиной. Он просил у Всеслава помочь ему обратиться, поскольку не умел делать это сам; Всеслав не препятствовал, ибо понимал, что Данила считает себя виновным в пропаже Анны. Когда на месте статного широкоплечего парня возник крупный костлявый пёс с грязновато-рыжей шерстью, Всеслав велел ему чуть свет возвращаться в квартиру хозяина, чтобы местные собаки не загрызли чужака. Данила глянул на него желтовато-серыми глазами, вильнул хвостом и, сорвавшись с места, скакнул прямо в открытое окно — благо, уже наступила ночь.

Всеслав невольно усмехнулся, думая, что поиски графини вполне отвечали неистребимой жажде приключений, с которой с трудом справлялось второе «я» Данилы. В отличии от страдальцев из племени Велижаны, Данила был по рождению зверем, ублюдком колдуна-волкодлака и собаки. Только тот колдун, старейший их всех, что знал Всеслав, под конец жизни совсем умом тронулся, диким стал. Рождённого сукой детёныша пытался растить как охранителя своего, дрессировал на свирепость, притравливал. Но князь Полоцкий чувствовал в щенке человека и не мог допустить такого издевательства над несмышлёнышем. Отобрал щенка, приучил к человеческой жизни и отдал на воспитания крестьянской семье в одну из своих деревень, а как тот подрос, сделался разумным, находчивым, неутомимым — взял к себе на должность управляющие имением да в качестве доверенного слуги.

Но и в этот раз следов Анны не обнаружилось, и неизвестная госпожа Лялина так и не объявилась. Данила принялся разузнавать всё, что можно о хозяйке дома: оказалось — и там концов не найти. Дом в Колтовской был приобретён на имя какого-то господина Загоева через некоего господина Дорошкевича, а Лялина, оказывается, жилище просто нанимала. Теперь этот Загоев и выставил дом на продажу, а куда именно уехали его жилицы, он понятия не имел. Когда же Данила снова попытался поговорить с девушкой, назвавшейся племянницей хозяйки, та тоже успела куда-то исчезнуть. Круг снова замкнулся — а больше никаких вестей от Анны они не имели.