Развод. Вторая весна генерала

Глава 14

Фролов

Вижу, как ее трясет. С первой секунды, как только я открыл дверь. Ее состояние – что-то очень близкое к нервному срыву.

Первые же слова – и я прекрасно понимаю почему.

Ее сын.

Моя дочь.

Черт возьми.

Логично. Предсказуемо.

И так… так правильно!

Ирония судьбы, да.

Почему Алёна против – я тоже могу понять.

Только вот… Конечно, не стоило этого слышать Вике.

Дочь стоит замерев, бледнеет. Смотрит на Алёну, потом на меня…

Снова на Алёну… И опять на меня. Пристально так. Изучает.

Ждет, что я скажу? Ждет, что буду ее защищать? Она же моя дочь! Я должен!

Защитить ее от этой кричащей женщины, у которой глаза горят ненавистью…

Вика ведь не знает всего. Даже не подозревает, что женщина имеет полное право кричать.

И ненавидеть меня и мою семью.

Я должен объяснить это Вике. Потом. Не сейчас.

Сейчас я должен ее защитить, потому что она моя дочь. И потому что я дал слово.

– Алёна, остановись. Хватит.

Она уже и так остановилась. Ее трясет. Она смотрит на мою девочку, и я вижу слезы на ее глазах. Ладошкой рот закрывает.

Взгляд тоже мечется от меня к Вике и обратно. Алёна делает шаг назад, пытаясь выбраться из моей квартиры, спотыкается, я успеваю схватить ее, чтобы уберечь от падения. Держу за локоть. Крепко.

Понимаю, что сейчас обижу ее еще больше. Поставлю крест на наших отношениях раз и навсегда. Осознание этого больно давит на грудь.

Стараюсь говорить спокойно, но твердо.

– Не беспокойся. Моя Вика близко не подойдет к твоему сыну. Я даю слово. Слово офицера.

Она молчит, опять переводит взгляд на Вику. Я вижу, что хочет что-то сказать, подбородок дрожит.

Кивает, пытается вырвать локоть. А я почему-то держу. Не хочу отпускать. Не хочу, чтобы вот так ушла. Не хочу, чтобы вот так всё закончилось.

Не верю в то, что может закончиться.

– Пусти… – шепчет еле слышно, одними губами. – Пожалуйста… Отпусти…

– Мы поговорим. Я провожу.

– Не надо.

Я отпускаю ее.

Смотрим друг на друга мгновение.

Последнее мгновение.

За секунду до взрыва, который изменит всё.

– Он мой брат, да? Герман – мой брат?

Вика произносит это тихо, но твёрдо. Спокойно. Но когда я поворачиваюсь к ней то вижу, что её всю колотит.

– Брат? – подбородок дрожит, из глаз катятся крупные слезы.

Слышу всхлип, поворачиваюсь к Алёне – она сползает по стенке вниз, закрыв лицо руками.

Брат.

Говорят, до мужиков долго доходит. Да. Не быстро.

Я не сразу сопоставляю слово “брат” со словом “сын”.

И не сразу понимаю – почему брат? В каком смысле?

В голове всё смешивается.

Вика с шумом выдыхает, всхлипывает и убегает в свою комнату, захлопывает дверь с оглушительным треском. Дальше почти сразу врубается какая-то дикая мелодия.

Брат.

Герман.

Сын Алёны – брат моей Вики?

Но как так? Это же… Это невозможно?

Смотрю на Алёну сверху вниз. Она такая маленькая, хрупкая, ранимая, несчастная…

Перед глазами стоит наша последняя встреча тогда, двадцать лет назад. Не самая последняя, то есть я видел ее потом, но не подходил.

Последняя, когда я был близко. Очень близко. Был в ней. Касался ее. Когда я чувствовал жар ее тела. Аромат. Нежность.

Нежность, которую я так грубо сломал.

Она была такой узкой, сухой, я причинял ей боль. Сначала. Потом неожиданно понял по тому, как изменилось всё у нее там, увлажнилось, как она стала мне подмахивать, что ей по кайфу. Да, да! Я ее почти… почти силой брал, а она имя мое выстанывала – Гор, Горушка, Гор… пожалуйста, Гор… Любимый! Любимый? Сука! Тогда только так мог отреагировать. Если я любимый, какого ты с другими по дискотекам? Какого позволяешь провожать, обнимать, целовать? Какого про тебя слухи по городу пускают, что ты в сексе просто зачет какая? Какого? А я там, в Москве этой долбаной, ничего себе не позволяю! Вокруг меня девицы хороводы водят, а я…

Я там держусь, а она тут гуляет! Как же, сука, искренне я в это верил! Как же меня это ошеломило! Сломало!

Я ведь в армию пошел не потому, что сильно так служить хотел, и не потому, что психанул.

Потому что я чуть не вскрылся.

Это уже после того, как я Алёнушку, радость свою, увидел с мужем и с животиком.

Я ведь приехал прощения просить. Понял, что накосячил, что ступил, что меня обманули, понял… Надо было раньше, но, как назло, заболел, потом траблы по учебе были, подготовка к сессии… Зачеты надо было сдать, что-то автоматом закрыть, чтобы раньше уехать.

Опоздал.

Она была веселая и счастливая. А я…

Я словно умер.

Умер внутри. И думал – на хрена это всё? Может…

Сидел в общаге на кухне, пьяный вдрабадан, с армейским дедовским ножом…

Меня тогда девчонка одна, считай, спасла.

Была у нас такая добродушная толстушка, хохотушка, Дашенька. Она ж меня буквально на себе в свою комнату доперла. Все колюще-режущее убрала, медикаменты унесла. Фактически к койке меня привязала.

А вечером принесла водки, сала, огурчиков. Налила мне и сказала – рассказывай.

Я рассказал. Мы выпили, закусили. А потом она так серьезно сказала – тебе нужно поехать и поговорить с ней. Просто поехать и поговорить. Всё объяснить. Станет легче. Ну или… или исчезнуть. Поменять всё в своей жизни.

И я поменял. Всё. Как раз под весенний призыв попал.

Вот так.

Кто бы мне тогда сказал, что я стану генералом? Думал, отслужу, вернусь другим человеком, будут силы поговорить – поговорю.

Но всё пошло не так.

Двадцать лет возвращался.

Сын…

Получается, тогда я видел ее беременной… Я же предохранялся тогда? В тот последний раз? Или…

Сын.

Опускаюсь вниз, на корточки. Лицо Алёны закрыто ладонями. Дрожит. Тихо-тихо плачет.

Сын.

Получается, она родила от меня сына?

Моего сына?

И молчала?

Молчала двадцать лет?

Твою ж мать…