Развод. Вторая весна генерала

Глава 21

Фролов

– Дашенька, прости, что не привез дочь, но тут такое дело важное. Мне нужно было поговорить с тобой. Объяснить. Я… я должен ей сказать правду, Даш. Я понимаю, что ты просила. Я помню. Я знаю, что ты хотела как лучше. Ты думала, что так будет лучше, но не выходит. Прости. Я объясню почему.

Говорю, говорю, говорю…

С фотографией на гранитном памятнике.

Никогда болтливым не был, обычно из меня слова не вытянешь.

Но что в последнее время в моей жизни обычно?

Ничего. От слова совсем.

Челюсти сжимаю, головой качая…

– Даша, я понимаю, почему ты хотела, чтобы Вика думала, что она моя. Понимаю, но…

– Что?…

Тихий полувсхлип, полувздох Алёны, поворачиваю голову.

У нее слезы… И я ей немного завидую.

У меня нет слез. Давно.

Может, и не было никогда?

Нет. Были. Точно были.

Когда пацанов всех на перевале потерял. Всех. Самых крепких, смелых, веселых. Самых классных пацанов. Им бы жить и жить! Сука… Им бы девчонок любить, чтобы рожали от них, пацанов таких же рожали! Чтобы одни богатыри на нашей земле русской были! На земле. А не в земле. Почему всегда получается по-другому?

Были слезы, когда с Зиминым его Галчонка хоронил. Оба мы… не стесняясь. Такого грех стесняться. Сколько там осталось таких вот девчоночек? Кто-то скажет – куда они полезли? А кто их спрашивал? Родина сказала – надо. И они пошли. Помогать пошли. Так же защищать! Так же! Сколько они парней спасли, девчоночки эти… Им бы тоже… Любиться бы. Рожать. А они в земле.

Дашка моя вот ушла. Нет, не в горячей точке. В мирное время.

Гарнизон новый считался благополучным. Образцово-показательным. Я их с дочкой привез. Климат там был сказочный. И квартиру нам дали отличную. Даша с малышкой дома сидела, только-только стала ее в садик водить, на пару часов. Думала на работу выйти.

Даже в самом безупречном полку может случиться беда.

Почему солдат принял решение взять автомат, заряженный боевыми, – кто знает? Расследовали потом. Вроде как неуставных отношений не было. Никто его не прессовал. Из дома новостей дурных не получал. Позже наш юрист армейский раскопал, что у парня были проблемы с психикой, тщательно скрываемые. Служить он захотел сам. Его взяли.

Он застрелил двух часовых. Сбежал из части. Добежал до городка. Зашел в магазин. Дашка собой закрыла девушку беременную.

Этот урод ее почти в упор расстрелял. Девушка жива осталась. Дашка, как ни странно, еще какое-то время жила. Я успел. Приехал в клинику.

– Гошка, ты… У Вики только ты теперь. Только ты. Пожалуйста, пусть она думает, что ты ей родной, а? Пусть…

Мы с Алёной сидим у могилы.

Она вытирает слезы, а я говорю, говорю, говорю…

Всю жизнь рассказал.

Почти.

– Она мне как сестра была. Мы и жили как брат и сестра скорее. Мы… у нас даже секса не было. Я сказал, Даш, если встретишь хорошего мужика – я тебя отпущу. Она меня всё к тебе отправляла. А я, идиот…

– Значит, она просила тебя не говорить Вике, что ты не родной?

– Она взяла с меня слово. Слово чести. Слово офицера.

– Но… почему? У девочки же был отец? И Даша твоя любила его, ты же сам сказал?

– Сказал… Мы с Дашкой думали признаться во всём дочке, когда вырастет, всё-таки Славка был неплохим парнем. Сирота, не было у него никого близких. С той стороны никакой родни. Но мы хотели рассказать…

– Почему тогда?

Почему… я сам не сразу понял. Поднимаюсь, смотрю вдаль куда-то…

– Ты знаешь, как тяжело жить, когда у тебя никого нет? Никого? Ни одного кровного родственника? Ты один на всем белом свете. Один. Дашка этого боялась. Она тогда решила, пусть Вика знает, что есть отец. Родной отец. Понимаешь?

Алёна головой качает.

Не понимает.

Не важно.

Поймет.

– Я дал слово. Поэтому я не мог. Поэтому я тебя сюда привез. Даш, видишь? Я всё-таки ее забрал.

– Забрал…– усмехается Алёна.

– Да, забрал. И тебя, и сына. Развод оформим и сразу поженимся.

– Неужели? Всё у тебя так просто, Фролов.

– Задолбали сложности. Всю жизнь думал, что сложно, знаешь, а оказалось…

Поворачиваюсь к ней, поднимаю со скамейки, прижимаю, в глаза смотрю.

– А ты не устала от того, что всё так сложно, а?

– Гор…

– Назови мне причину, почему мы не должны пожениться?

– Гор…

– Ты меня не любишь? Не хочешь? Ответь?

– Прекрати…

– Что прекратить? Если ты меня не любишь, давай просто будем жить как соседи, только ты будешь моей женой.

– Зачем это тебе?

– Потому что я тебя люблю. Потому что хрен его знает, сколько осталось, но я хочу хотя бы остаток жизни прожить с любимой женщиной.

– Как сосед? – Алёнушка моя усмехается, но горько.

– Хоть как.

– И ты выдержишь?

– Я всё выдержу. Для тебя.

– А если мне надо, чтобы ты меня оставил? Для меня?

Смотрит пристально, изучает, ответ ждет.

– Ты действительно этого хочешь? Чтобы я тебя оставил? Скажи.

Она молчит, но не вырывается. Наоборот, голову кладет мне на грудь.

– Алёна…

Молчит. Что ж…

Едем обратно в город. Алёна про Вику расспрашивает, про сына рассказывает. Как носила его, как рожала, каким он был в детстве, вспоминает какие-то истории. А у меня в голове одна мысль – это значит да?

Значит, она готова быть со мной?

В гостинице обедаем, поднимаемся в номер. До самолета время есть еще.

Крышу у меня срывает, когда она в душ идет. Захожу с ней, сжимаю в объятиях.

– Гор… Пожалуйста…

– Не отпущу, не рассчитывай.

Целую жадно, раздеваю, чувствую податливость, ответ ее тела чувствую.

– Гор…

– Люблю тебя, слышишь? Люблю…

– Пожалуйста…

Понимаю, что эта ее просьба – это не “нет”, а “да”. Вместе стоим под струями теплой воды, ласкаем друг друга. Дорвались.

Радость моя тоже смелая, трогает, гладит, раскрывается для меня, вскрикивает, когда резко вхожу. Без защиты. Лицо ее в ладонях держу, целую виски, щеки, глаза, губы. Моя. Вся моя. Без остатка моя.

– Гор, я… я не предохраняюсь.

– Я тоже. С тобой. Я… я чист.

– Но… Я могу…

– Можешь…

– Господи, ты с ума сошел, куда мне, я… мне уже…

– Алёна…

Врываюсь в ее тело как захватчик, нужна мне, вся нужна, без остатка. То, как она меня принимает, как отдается – мечта. Сколько думал об этом, сколько раз представлял себя с ней. Но то, что происходит, не идет ни в какое сравнение с тем, что было в воображении. Реальность во сто раз круче. Реальность нереальна. Ее стоны, ее нежность, ее покорность. Поцелуи ее. Пальцы гладят мою спину, находят шрамы, вижу в ее глазах испуг.

– Всё хорошо, радость, всё хорошо.

– Гор…

– Еще немного, детка, не так быстро, хочу еще.

– Я… я не могу… я…

Дрожь ее оргазма бросает меня на край, тоже нет сил сдержаться, не получается. Выплескиваю всю свою страсть, хриплые стоны наши сливаются. Я в ней. Весь теперь в ней…

– Гор…

– Люблю тебя, слышишь? Ты лучшее, что было в моей жизни. И будет. И я тебя никуда не отпущу, никому не отдам! Если ты не согласна, я сделаю всё, чтобы согласилась. Понимаешь?

– Я люблю тебя, глупый… Люблю.

Улыбаюсь.

Сказала!

Наконец-то…

Лежим в постели, расслабленные, после второго захода, медленного, тягучего, такого страстного, нереально острого, долгого. Время еще есть, хоть и не так много.

Любуюсь ею. Такая красивая. Взрослая. Девчонкой была красавица, а сейчас… Эта зрелость в сочетании с юностью, сила со слабостью, нежностью.

Моя женщина. Вся моя.

Руку кладу на живот ее и перехватываю взгляд, краснеет, знает, о чем я думаю. Да, нам за сорок и всё не так просто, но мы еще вполне можем стать родителями. Еще раз.

– Гор, нужно им рассказать. Вике. Герману. Они там мучаются сейчас.

– Не по телефону же?

– Почему нет? Чем скорее…

Головой качаю, не представляю как.

Телефон как раз оживает, стоит вспомнить.

– Дочь звонит.

– Ответишь? Расскажи ей, Гор…

– Алло, да, Вик, что? – Слушаю то, что говорит дочь, не верю, блин, какого ж хрена? – Черт…

– Что случилось? – Алёна смотрит испуганно.

И как ей сказать?

– Германа задержали.

– Что?

– За драку.