Развод. Вторая весна генерала

Глава 16

Фролов

Последние полчаса моей жизни – какой-то феерический кабздец.

Апокалипсис в миниатюре.

Или не в миниатюре.

Жесть.

Алёна.

Вика.

Алёна.

Эта непонятная женщина с котлетками… откуда взялась?

Снова Алёна…

Сын.

Черт, у меня есть сын! Сын, о котором я не знал и не догадывался даже!

Герман… Имя какое красивое!

А мы ведь с ней даже обсуждали имена. Я помню.

Черт, всё я помню.

Сын…

Какого хрена она молчала столько лет?

Какого хрена не пришла ко мне, когда забеременела? Какого…

Остановись, Фролов. Стоп.

Остановись.

И вспомни.

Вспомни, что ты сделал. Вспомни, что было потом.

Вот ты бы на месте Алёны к такому пришел? Стал бы искать, оправдывать, да стал бы вообще с таким, как ты, разговаривать? Говорить, мол, ты отец, у тебя ребенок будет, после того как ты…

Черт, я мудак, настоящий.

Сижу, мысленно последними херами себя крою, внутри всего шарашит, на куски рвет, раздрай дикий, лютый просто пиздец внутри творится, и что делать…

Я не знаю. Не могу понять.

Вспоминаю, как в бездонный колодец, в эти воспоминания проваливаюсь.

И тут же выныриваю, потому что прошлое – в прошлом.

А Алёна, Аленушка моя – она здесь, передо мной.

– Что?

– Ее мать умерла. Я обещал заботиться. Я…

Не могу я ей правду сказать. О том, что Вика мне неродная. И Вика знать о том не должна. Нельзя нарушать обет, данный умирающему. А я обещал матери Вики заботиться об ее дочери до конца жизни и не рассказывать правду.

Кто же знал, что так будет.

Кто мог догадаться, что моя Вика…

Что моя дочь, а для всех по закону она моя дочь, и так оно и должно оставаться. Что моя дочь с МОИМ сыном друг друга полюбят!

Вот так вот над нами судьба-злодейка посмеялась.

Покуражилась за наш счет…

М-да…

– Ладно, это не мое дело, – Алёна говорит это холодно, со свистом выталкивает из себя слова, я вижу, как ей плохо, хочу к ней приблизиться, но она не дает, головой мотает. Не понравилась Алёнушке заминка, не по нраву пришлась моя реакция, я ж как идиот стоял и глазами хлопал.

– Я пойду.

– Куда ты собралась, Алёна? – дергаюсь к ней рваным движением, зубы сжимаю, мне страсть как хочется вцепиться в нее клещом и никогда не отпускать.

– Я пришла только для того, чтобы предупредить… Нам детей надо разделить, не дать им быть вместе, ты же это понимаешь? – смотрит сурово, под ее немигающим взглядом внутри снова бездна расширяется.

Столько всего хочется сказать, спросить, узнать…

Не отпускать ее! Удержать! Да почему она от меня как от чумного рвется?! Я вроде как понимаю почему, но иррационально хочу задержать ее возле себя!

Потому что, черт побери, я за эти гребаные двадцать лет так и не отпустил ее, не смог излечиться от этой болезни, отравы, от губительного яда по имени Алёна.

Она во мне, а я, как оказалось, навсегда в ней пророс, остался.

Наши тела, души, сердца соединились в ребенке, сыне…

Который уже вырос. Которого я не знал.

Которого воспитывал чужой мужик, ДРУГОЙ, не я!

И пусть я это заслужил, но как же, сука, коробит!

И какой пиздец мы сотворили, в котором я виноват!

Но надо что-то делать, а Алёна все сбежать норовит, хоть к батарее ее приковывай…

– Ты же понимаешь, что им нельзя… – снова напоминает, давит.

Я башкой мотаю.

Всё я понимаю!

– И что ты предлагаешь? – спрашиваю, а сам думаю, что, черт побери, можно им вместе быть.

Можно!

Но могу ли я раскрыть тайну?

Тупик!

– Вот если бы ты не приезжал… – добивает меня, головой качая.

Вот как. Я даже отшатываюсь. Сколько же в ее словах безнадеги, сколько же отчаяния, сколько же страстного, явного желания, чтобы меня не было.

ЧТОБЫ МЕНЯ НЕ БЫЛО!

Она хочет, чтобы я никогда не приезжал, не появлялся, чтобы не присутствовал в ее жизни. По моей вине теперь страдает ее сын – я это явно читаю в ее глазах.

Обидно?

Нет, я не баба, чтобы обижаться, да вот только…

Только что-то внутри грызет от глухой досады.

Она меня не хочет. Я помеха. Я ей мешаю. И с сыном меня, судя по всему, никто знакомить не собирается. Но он же обо мне узнает.

Ведь если начнем чинить детям препятствия, надо будет объяснить, что к чему.

То есть я должен буду врать сыну в глаза?

Говорить – нельзя тебе с Викой быть, она твоя сестра.

Тогда как она не сестра!

Что за пиздец!

Точно. Пусть Алёна уходит. Мне надо подумать.

Разговора у нас всё равно не выйдет адекватного.

Мы оба в каком-то угаре, и ничего не получается нормально обговорить.

Нас разрывает от мешанины чувств. Я вижу, как ей плохо, и мне не легче.

– Уж прости, я тут, и никуда не денусь, – язвлю, еле губами двигая, надевая на лицо невозмутимую маску, но большего я сейчас не могу предложить.

– Ты же понимаешь, что нам с сыном ехать некуда?

– Нам с сыном… – тяну, осматривая ее сверху-донизу, будто оцениваю заново. – Он и мой сын. Ты должна ему сказать.

– Я? Я тебе ничего не должна, генерал Фролов, – голову задирает и смотрит в упор. А дай ей в руку пушку – не сомневаюсь, что и выстрелит прямо в сердце. – Делай что хочешь, но они не должны быть вместе.

Гордая. Красивая. Независимая.

Четко понимаю, что горы сверну, чтобы с ней быть, но сначала надо с нашей проблемой разобраться, а уже потом искупить перед ней вину.

– Сделаю. Обещаю тебе.

Она хмыкает, будто давая понять, что верить моим словам особого смысла нет, и это без ножа режет. Но я молчу, потом снова говорю:

– Ты же понимаешь, что это не конец.

– Ты о чем?

– Ты понимаешь, о чем. Давай встретимся, давай…

– Зачем? Просто спаси детей, больше ничего не надо.

– Давай встретимся, Алёна, нам нужно всё нормально обсудить. Я хочу знать своего сына, ты не можешь оградить его от меня.

– Не могу? – снова поднимает бровь. Удивляясь. Возмущаясь.

Стену между нами ставит.

Черт.

Растираю лицо рукой, устало перетираю челюстями, резко выдыхаю.

– Подумай о сыне. Он захочет знать правду.

Алёна после паузы кивает, а потом всё же уходит.

Провожаю ее взглядом, вижу, как в машину садится.

Внутри всё сводит. Как я вообще эти двадцать лет без нее жил?

Она же мне необходима – как воздух нужна, она ушла, и как кусок плоти от меня оторвался.

Двадцать лет как в тумане, а теперь вижу и мыслю ясно.

Она мне вручила судьбы наших детей, разберись, мол, Фролов, будь мужчиной.

Я и держу обещание, данное мужчиной, и это не просто слова.

Вспоминаю, как Дашка, мать Вики, ко мне в армию приезжала. Та самая, веселая хохотушка, которая помогла мне сделать выбор, спасла меня от самого себя.

Связь мы не потеряли, но ничего между нами не было – мы просто были хорошими друзьями. Она с другом моим загуляла, Славкой, залетела от него, и он был готов жениться, я радовался за них…

А потом… Слава погиб на учениях.

Я не мог оставаться в стороне, должен был быть крестным Вике, а стал отцом, а Даше – мужем.

Она не любила меня, а я не любил ее в полном смысле этого слова.

Но семьей у нас получилось стать, дать маленькой девочке ощущение дома, семьи. В общем, встретились два одиночества.

Я служил, она воспитывала дочь. Кто же знал, что и Дашка так безвременно уйдет?

Надеюсь, они со Славкой вместе счастливы, смотрят на меня непутевого и просят: “Не подведи”.

О том, забирать Вику к себе или нет после гибели матери, и речи не было. Забрал, забочусь.

И не могу теперь ее травмировать новостью, что я ей неродной…

Как я это скажу? Она же сирота совсем, одна в этом мире.

А если не простит? Если я ей жизнь сломаю?

Я за нее ответственность несу, она мне как родная, самая родная.

А с другой стороны – родной по крови сын и женщина, которую люблю, и оба страдают по моей вине.

Что ж я за косячный такой мужик, а?

Иду в ее комнату, ноги тяжелые, как будто тащу за собой пудовые гири, но понимаю, что поговорить с Викой надо.

Отворяю дверь, слышу глухие всхлипы, силуэт дочки, лежащей на кровати ничком, разрывает сердце на части.

Она плачет, и в этом виноват я.

– Вика…

– Уйди… – тихо, со злостью и надрывом.

– Давай поговорим…

– Я не хочу, не хочу! Уйди, папа!

Папа.

Да, я ее папа, она в это верит, а значит, она пока сестра Герману и не может быть его девушкой. Пока так.

Я должен решить вопрос, и никакие разговоры тут не помогут.

Надо действовать иначе, но как?