Развод. Вторая весна генерала

Глава 20

Алёна

Сумасшедшая. Я точно сумасшедшая.

Что я творю?

В голове шумит. Кружится всё. Сердце то тормозит, то вскачь бросается.

Что я делаю? Что мы делаем?

Фролов… Георгий Фролов. Фрол… Мой Гор. Он так спокойно и твердо говорит, что он меня забирает. Не меня – нас!

Забирает… А если ему опять что-то там почудится? Привидится? Он что, так же меня выставит вон? Нас…

От этой мысли трясет. Но Гор слово чувствует. Руку сжимает. Потом к губам подносит.

– Всё будет хорошо, радость. Поверь. Слово офицера.

Слово офицера… Что ж, надеюсь…

Когда спускаемся к машине, замечаю, что он хромает сильнее.

Что там у него? Ранение? Или просто банальная грыжа в позвоночнике дает такую побочку? Надо бы спросить, но я молчу.

Мне почему-то страшно с ним сейчас говорить.

Подъезжаем к автомастерской, и меня снова потряхивает. И пот по спине ручьем.

Сын ожидаемо встает в позу.

Смотрит на Гора презрительно, слова выплевывает.

– К этому? К нему я точно не поеду.

– Сынок…

– Я всё сказал.

– Послушай теперь меня, орел.

– Да кто ты…

– Я сказал, послушай. Мы с твоей матерью должны уехать. На сутки. Вика одна.

Вижу, как сын сжимает челюсти, дышит тяжело, слов не находит. Представляю, каково ему! Любить девушку и знать, что она… Господи! Да что ж это за… иезуитство какое-то! Издевательство! Пытки средневековые!

– Гор, может… может, не надо? Я… я останусь, или… Вику к твоей маме.

– Я буду с ней. Всё… всё нормально. – Голос у сына хриплый, срывается, выдает эмоции. Плохо ему. Тяжело.

Всем нам тяжело.

Я не представляю, куда меня Фролов тащит и зачем? Что это?

Но почему-то не протестую.

Какая-то интуиция просыпается. Понимание, что нужно уступить.

– Тебе вещи какие-то надо из вашего дома забрать? – Гор спрашивает Германа, тот головой мотает.

– Я взяла ему, собрала, белье, пару футболок, спортивное.

– У меня тут есть… если что. Смена. Я… я там и не ночевал почти.

– Хорошо. Значит, едем?

– Мне еще работать нужно.

– Когда ты освободишься?

– Часа два как минимум.

– В городок сам доберешься?

– Доберусь.

Слушаю диалог отца с сыном, в груди давит. Они такие… такие одинаковые!

Почему-то в эту минуту на меня просто обрушивается чувство вины.

За то, что я их разлучила.

За то, что я промолчала. Скрыла от Фролова то, что я беременна.

Да, тогда, в двадцать, мне казалось, что правда на моей стороне, что я имею право, что он не заслужил такого сына.

Но о сыне я не подумала. Он тоже не заслужил такого отца, как Савельев.

Господи, если бы тогда знать, понимать…

Едем в машине. Гор такой сосредоточенный. Спокойный. Думает о чем-то…

А мне страшно – как меня встретит Вика?

Заходим в квартиру.

Я только сейчас всё рассматриваю. Знаю, что жилье служебное, тут до Фролова жил генерал Зимин. Он уехал в столицу. Почему Фролов тоже не отправился туда же? Наверняка ему предлагали место получше, чем наш гарнизон…

– Пойдем, покажу тебе нашу комнату…

– Нашу?

– Здесь три… Гостиная, комната дочери и… моя спальня. Я не успел особенно обжиться, мебель вся почти Зимина, он казенную убрал, сам покупал, всё мне оставил.

Фрол проходит вперед, легко несет мой чемодан и сумку.

– А где… где будет Герман?

– В гостиной можно. Она не проходная.

– И как мы оставим их вдвоем?

– Алён, доверься мне, а?

– Я тебе уже доверилась…

– Алёна, давай не будем вспоминать, пожалуйста…

– А я не вспоминаю, Гор. Я говорю про сейчас. Я доверилась. Я приехала. И если ты меня… если ты обманешь…

– Что ты, радость…– Он обнимает меня, бросив вещи на пол. – Никогда, слышишь?

Дверь скрипит, я понимаю, что из комнаты вышла дочь Фрола.

– Папа? Что тут…

– Вика, послушай…

– Вика, прости меня, пожалуйста. – Отрываюсь от Гора, делаю к ней шаг, вижу застывшие в глазах слезы. – Прости, всё, что я сказала, я не хотела. Я знаю, ты очень хорошая девушка, и Герман…

– Не надо…

Она голову опускает, но позволяет мне себя обнять. Такая хрупкая, ранимая…

Смотрю на Фролова, прижимая его дочь к своей груди.

Как же всё несправедливо! Почему?

– Алён, паспорт твой нужен. Вик, мы улетим сегодня, вернемся завтра. Ты… ты побудешь тут, хорошо?

– Тут? Одна?

– Не совсем одна… За тобой присмотрят.

– Кто?

– Герман.

Вика вздрагивает в моих руках, отстраняется. Смотрит сначала на отца, потом на меня.

– Вы… вы издеваетесь? Вы…

– Дочь, спокойно. Пожалуйста.

– Я… я к бабушке поеду. Я…

– Хорошо, можешь поехать к бабушке. Просто будь на связи, ладно? И… не ходи поздно вечером одна.

Она кивает.

– Да, Алёна и Герман… теперь будут жить с нами.

– Как? Всегда?

Я вижу, как ее глаза слезами наполняются.

– Почему? Пап…

– Потому что Алёна – моя жена, а он – мой сын.

– А я? Я тебе никто, да? Меня… меня ты даже не спрашиваешь?

– Ты моя дочь. И да, прости, я не спрашиваю тебя. Я никого не спрашиваю. Но будет так.

Вика смотрит на меня потом на Гора, снова на меня.

– Вы… вы его хоть любите?

Вопрос, который застает меня врасплох.

Люблю ли я его?

Гор тоже пристально меня разглядывает. А я молчу.

Всё странно. Всё так неожиданно. Всё, что случилось за эти сутки. Подумать только, один день! И всё перевернулось.

Вся жизнь.

– Алён, паспорт дай, нужно билеты купить, рейс есть ночной.

– Может, я останусь тут, с детьми?

– Нет. Полетим вместе.

Я даже не могу ему возразить. Хорошо. Я полечу.

Детей нельзя тут оставлять одних, мало ли? Они молодые, горячие, наломают дров… Хотя я знаю сына. Он ничего такого не сделает. Вика… она, мне кажется, тоже…

– Алён, зайди в комнату. Тебе надо отдохнуть? Переодеться? Душ принять?

– Душ, можно, да…

– Ужинать будешь?

Пожимаю плечами, ужин, наверное, готовить надо.

Фролов выдает мне полотенце, предлагает свой халат. Мне неловко. Чувствую себя тут чужой, лишней. Но в то же время понимаю, что тут лучше, чем в доме Савельева. Хотя я считала тот дом своим.

Стою под душем, пытаюсь думать о том, чтобы смыть весь негатив этого длинного, тяжелого, сумбурного дня.

Если мы сегодня улетим, значит… значит, мы не будем вместе спать тут? Или…

Мысли о том, чтобы лечь с Гором в постель, вызывают дикую дрожь и спазм внизу живота, я оглушена этой внезапной мыслью. Как? Как я вообще решилась на это после всего? Я ведь ненавидела его! Я…

Почему сейчас всё это кажется таким глупым?

Мне бы тогда не страдать, не считать себя преданной, униженной, оболганной. Мне бы врезать ему по башке и сказать – ты идиот, Фролов! Придурок! Тебя обманули, а ты уши развесил! Давай, не занимайся херней, обещал жениться – женись! Настучать по кумполу, чтобы не тупил! И про ребенка рассказать, чтобы ответственность нес за свои поступки!

Да, сейчас легко говорить, а тогда…

Нет, не хочу вспоминать ничего. Хочу выдохнуть и начать с нуля.

Хотя бы попробовать.

Выхожу из ванной, Вика предлагает мне выпить чаю. Фролова не видно.

– Как… как там Герман?

– Плохо, Вик. Переживает. С отцом не захотел общаться.

– Он… он мне говорил, ну еще до всего, что… что отец у него не родной, и что родной как-то с вами плохо обошелся.

– Да, это правда. Я… мне очень жаль.

– Я его люблю. Я не знаю теперь… как?

– Я тоже не знаю.

Глотаю вкусный травяной напиток, вздыхаю тяжело.

Слышу шаги Гора.

– Алён, билеты я купил, но рейс уже через четыре часа, а нам еще полтора гнать до аэропорта, так что… одевайся.

Да, я точно сошла с ума.

Но мы на рейс успеваем. Уезжаем, не дождавшись Германа. Он потом пишет, что до квартиры добрался и Вика его впустила. Ох, бедные наши детки…

В самолете просто кладу голову на его плечо и засыпаю. Летим недолго, часа полтора всего.

Прилетаем глубокой ночью.

В аэропорту Гор берет такси.

– Мы в какое-то определенное место едем?

– Пока в гостиницу, утром поедем в определенное.

В гостиницу. В номер. Естественно, в один.

Дрожь пробирает, но он сжимает мою руку.

– Не бойся, я не собираюсь на тебя набрасываться. Спи.

И я сплю, после душа просто вырубаюсь, замечая только, что Гор лежит на своей стороне кровати в домашней одежде и смотрит на меня.

Смотрит он и утром. Я просыпаюсь ни свет ни заря.

– Красивая такая, когда спишь…

– Доброе утро.

– Доброе.

Притягивает меня к себе и целует, а я… я просто отдаюсь этому поцелую. Вся. Без остатка.

– Радость моя.

– Мы поедем?

– Да, сейчас позавтракаем и едем.

– Далеко?

– Не очень.

Он встает, и я вижу, как морщится, припадая на ногу.

– Это… это ранение?

Гор ухмыляется.

– Просто… натер. Ботинки неудобные.

– Гор, я серьезно.

– И я, в голову не бери. Надо собираться, времени не так много, обратный рейс после обеда, в четыре, а нам еще ехать.

– Ты не сказал – куда.

– Увидишь.

Вижу.

Два часа на каршеринге, и мы заезжаем на кладбище…

Стою у могилы, ежась не от холода, а от какой-то неловкости, словно я подглядываю за чужими отношениями, очень нежными и интимными.

Фролов протирает фото на памятнике, проводит пальцем, словно обрисовывая.

– Ну, здравствуй, Даша…