Развод. Вторая весна генерала

Глава 23

Алёна

Слова Фролова действуют практически незамедлительно, не проходит и десяти минут, как Германа выпускают.

Он выходит. Челюсти сжаты, сам такой… как камень. У меня ощущение, что за сутки, что меня не было, он резко изменился.

Мой сын стал мужчиной.

Один тревожный удар сердца, и я несусь к нему, хочу обнять, но торможу себя в последний момент. Понимаю, что, наверное, мне не стоит смущать его телячьими нежностями и проявлять материнскую заботу прилюдно.

Мужчина. Мой сын настоящий мужчина, который заступился за свою любимую. Он за любую бы заступился, конечно, но то, что это случилось именно так…

Слезы в глазах закипают.

Как вообще могли допустить, что именно его посадили, а этих…

Верю, что генерал Фролов во всем разберется, но всё равно так обидно!

И еще одна мысль мозг сверлит – а не причастен ли к этому Стас?

Мой генерал сказал, что муж не мог не знать о том, что Геру забрали. Сына мэра в городке, конечно же, знают.

Наш город и военный городок не одно целое, разумеется, но они слишком близко, рядом.

Многие из тех, кто живет в городке, работают в городе – женщины, естественно. Да и тут, в городке, есть наши, Салдинские.

Мэр не мог не знать, что его сын, сын по документам, сидит в военной комендатуре.

И мэр ничегошеньки не сделал!

Ладно, это мы еще обсудим.

Да, это, наверное, сейчас и не важно.

Гор стоит за моей спиной, я вижу, как встречаются взгляды отца и сына, пересекаются, перекрещиваются.

У Германа глаза сразу же становятся холодными, атмосфера ощутимо напрягается, воздух замерзает, будто мы попали на арктический ледник без верхней одежды.

Я чувствую потребность сгладить неловкий момент, что-то говорю, тараторю, вопросы задаю, только понимаю, что меня никто не слушает.

– Пойдемте, – Гор зовет нас.

– Куда? – Мой сын не двигается с места.

– Туда, где мы сможем поговорить, – отвечает Фролов.

– О чем нам говорить? – мрачно выплевывает сын. – Мам, я… я поеду к Лёхе, у него пока буду.

– Подожди, герой, не спеши, – тихо цедит Гор.

– Слушай, папаша, а не пошел бы ты…

– Гера! Гер! – высокий девичий голос врывается неожиданно, режет мрачную атмосферу вокруг нас.

Вижу, как меняется лицо сына, как его мгновенно освещает сначала счастливая улыбка, а потом снова гримаса боли. Он сдерживается.

Дочь Фролова бросается к нему, но тормозит буквально в метре.

– Гера… Герман, ты… Всё хорошо с тобой? Тебя не били?

– Почему его должны бить? – возмущается Гор.

– Пап, не надо! – Вика смотрит на отца, вижу, как ее трясет, взволнована. – Ты же не знаешь, что вчера было! Не знаешь! А я видела и слышала! Их угрозы и… и вообще… Мне просто повезло, что меня не забрали!

– Что? – У Фрола ноздри раздуваются, грудь ходуном ходит. – В каком смысле?

– В прямом! – это уже мой Герман отцу своему говорит. С такой злостью в голосе. – Вы бы, товарищ генерал, сначала порядок в гарнизоне и в городке навели, а потом… Потом женихались бы.

– Герман! Ты с ума сошел? – тут уж не выдерживаю я.

– Мам, извини, но…

– Не извиню. Ты не имеешь права так разговаривать с…

– С кем? С донором спермы?

– Герман!

– Сын, ты говори, да не заговаривайся. И вообще, поехали отсюда. Стоим как… три тополя на Плющихе…

– Сказал – не поеду.

– Герман… а я? Как же… – Вика говорит тихо, почти шепчет, он смотрит на нее так… нежно, у меня слезы на глазах.

– Прости… сестренка, но я… ты сама понимаешь…

– Гера…

– Она тебе не сестра! – выпаливаю, забыв хорошенько всё обдумать. Просто потому, что больше не могу молчать. Надо сказать!

– Что? – они поворачиваются ко мне оба, одновременно, у обоих на лице шок.

– В машину садитесь, там узнаете, – твердо заявляет Фролов.

– Папа…

– В машину. Едем домой.

В служебный автомобиль мы все садимся в молчании.

И едем до квартиры тоже молча. За рулем водитель, и пока не стоит обсуждать наши дела при посторонних.

В квартиру поднимаемся тоже молча. У стен есть уши. Я только вижу, как Гера берет Вику за руку. Вижу выражение их глаз…

Я понимаю, что они еще дети почти. Но ведь и мы с Георгием тогда были такими же детьми? Ну, может, совсем немного постарше!

И мы любили. И чувство пронесли через всю жизнь.

Да, увы, не слишком умело, но как могли.

Может, и сломалось всё между нами именно потому, что некому было нам подсказать, направить?

А эта парочка будет у нас на глазах.

Ведь, возможно, что это их первое, нежное, светлое чувство останется и последним?

Что окажется – им никто в этой жизни больше не нужен?

Любовь до конца.

До точки.

В квартире напряжение усиливается. Воздух можно резать ножом.

– Я… я поставлю чайник? – спрашиваю тихо, робко.

– Пойдемте все на кухню. Будет и чайник, и что-то покрепче. Там удобнее всего говорить.

Заходим. Я действительно беру чайник, воду наливаю из фильтра.

– Пап… не молчи, пожалуйста, скажи… Это… Это правда, или… или вы нас просто утешаете? Вы же не шутите?

– С такими вещами не шутят, дочка, – хрипло произносит Гор. – Для начала давай так. Ты мне дочь. Дочерью останешься. Навсегда. Ты моя. Иначе не будет. По-другому не будет. Понимаешь?

Она кивает, вижу, как сглатывает.

– Маму твою, Дашу, я в институте встретил. Она меня, дурака, спасла в общем. Мы подружились. Она была очень веселая, заводная, как ты у меня…

Гор рассказывает, я стою, обняв себя руками, чувствую, как слезы текут.

И у Вики они тоже текут.

Мы плачем молча.

Есть такая великая и непонятная сила у нас, у русских женщин, вот так вот молча отдавать дань близким.

Переживать, чувствовать, страдать. И молчать.

Может быть, это нехорошо. Неправильно.

О своей боли кричать надо, ведь так психологи говорят?

Но о таком нельзя кричать. Это нужно пережить тихо.

– Мама…

– Она любила твоего отца. Славка был моим другом. Свадьбу должны были играть уже после дембеля. Да что там оставалось? А потом… Я не скажу, что твой отец погиб глупо. Нет. Он погиб как герой. Он собой товарищей прикрыл, салаг, которые только-только…

– Папа… папочка…

Вика обнимает Гора, всхлипывает.

Сын смотрит на меня.

– Почему нельзя было сказать нам сразу? Что за… что за издевательство? Знали же прекрасно, что мы…

– Гера, не надо, пожалуйста… – Вика поворачивается к моему сыну, смотрит так, что он сразу закрывает рот.

Интересно как! У меня вот так точно не получится.

– Я всё могу объяснить. Для тебя, сын, это, может быть, глупость…

– Я вам не сын.

– Сын. И это не обсуждается. Я так сказал. И будешь моим сыном официально.

– Пап, а как же… как тогда… – Вика говорит эту фразу почти шепотом. Отодвигается от Гора, делает шаг к Герману, который тут же сгребает ее в объятия и впивается в рот страстным поцелуем.

Опускаю глаза, потом смотрю на Фролова, он тоже на меня смотрит. Головой киваю, тихонько выхожу из кухни. В коридоре меня останавливают сильные руки, притягивают.

– Гор…

– Тише. Пусть они там, а мы… Соскучился уже по тебе, радость.

– Гор, что делать-то? Они… Вика твоя ведь еще девочка совсем…

– Девочка, ну, я надеюсь, сын твой имеет понятия о чести? Этому учить не надо?

– Имеет, естественно. Он не станет здесь и сейчас, но…

– Я всё понимаю, сам таким был, молодым и горячим. Сам был готов тебя… сразу… в первый же вечер.

– Всё ты врешь, Фролов!

– Обижаешь… Люблю тебя. Всю жизнь люблю только тебя.

– А я тебя…

Мы целуемся, прямо в коридоре. На кухне целуются наши дети.

Это кажется сейчас таким правильным.

И настоящим.

Мы просто любим. Мы влюблены. Да, еще будут проблемы, еще не всё решено.

Но сейчас я понимаю – мы справимся. Мы уже справились.

– Мам… – голос у сына хриплый, но очень довольный. – Вика говорит, что чайник давно вскипел, можно чай пить, есть еще колбаса, сыр, печенье. Если надо, можем сгонять в магазин.

– Ничего не надо, давайте просто попьем чай. Все вместе.