Сделка с драконом. Мачеха поневоле (СИ)

Глава 3. Девочка

Комната была круглой, маленькой и ледяной.

Камин не горел. Вообще. Серая каменная пасть, в которой даже угли давно остыли. Воздух здесь был таким плотным и холодным, что, казалось, его можно резать ножом. На кровати, сжавшись в комочек под тонким шерстяным одеялом, которое совсем не грело, сидела девочка.

Светловолосая. Худая. Такая худая, что ключицы выпирали под выцветшим платьем.

Огромные голубые глаза – папины, между прочим, те же прозрачные льдинки, – в которых застыло столько обреченности, сколько не должно быть у взрослого человека, не то что у пятилетнего ребёнка.

Увидев меня, она вжалась в подушку. Буквально вжалась, будто хотела провалиться сквозь перину, кровать, каменный пол – куда угодно, лишь бы подальше от меня.

– Не бейте меня, – прошептала она одними губами, даже не голосом, а выдохом. – Я больше не буду. Я ничего не буду.

У меня внутри что-то оборвалось. Рухнуло в пропасть.

Вот она – та самая «плоская» жертва из книги, описанная парой строк для галочки.

Вот она – реальная девочка, которой проморозили не только комнату, но и сердце.

Гнев – горячий, праведный, совсем нездешний – полыхнул где-то в груди.

Чтоб ты провалился, Кайлэн, со своей драконьей безопасностью!

Но гнев я спрятала поглубже. Сейчас здесь нельзя было пугать ребенка ещё больше.

Я медленно прошла внутрь, стараясь не делать резких движений. Мои сапожки с каблуками цокали по камню слишком громко. Чёрт. Я скинула их прямо у порога и сделала ещё шаг босиком. Холодный пол обжёг ступни, но зато стало тихо.

Я опустилась на корточки рядом с кроватью, чтобы быть с ней на одном уровне. В книгах я читала когда-то, что это помогает ребёнку не бояться. Надеюсь, в этом мире та же психология.

– Айлин, – сказала я тихо и попыталась улыбнуться.

Губы слушались плохо, дрожали – похоже, настоящая Ирма улыбалась редко и совсем иначе, растягивая губы в хищной усмешке. Моя улыбка вышла кривой, но искренней.

– Слушай, у меня к тебе предложение. – Я говорила с ней как с равной, без сюсюканья. – Через десять минут придёт служанка и принесёт тебе горячий обед. Ты поешь. А после мы найдем комнату потеплее. Договорились?

Она смотрела на меня так, будто я заговорила на древнекитайском. Зрачки её расширились, и в них заплескалось такое дикое, недоверчивое удивление, что у меня защемило сердце. Потом удивление сменилось недоверием. Она ждала подвоха.

– А папа знает? – спросила она, и голосок её дрогнул.

Я мысленно выругалась. Папа . Этот бесчувственный чурбан, который запер родную дочь в ледяной башне и делает вид, что так и надо.

– А папа у нас большой мальчик, – ответила я, и в мой голос всё же просочилась злость на него. – Он переживёт как-нибудь.

Я протянула руку и осторожно поправила съехавшее с кровати одеяло, подтянула его к самому подбородку девочки. Айлин вздрогнула, но не отшатнулась. Просто смотрела на меня своими огромными глазищами, и в них появилось что-то новое, робкое, похожее на надежду. Искорка, которую любой неосторожный сквозняк мог задуть навсегда.

Это было даже страшнее, чем её прежний страх. Потому что надежду обмануть – проще простого. А я не хотела быть той, кто её обманет.

– Ты... вы... – Она запнулась, не зная, как обращаться ко мне. В книге Ирма требовала называть себя «миледи» и плевать хотела на фамильярности.

– Зови меня Ира, – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Моё имя, моё настоящее, единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. – То есть... Ирма. Но можно просто Ира. Когда никто не слышит.

Айлин часто заморгала, переваривая информацию. А я вдруг поймала себя на мысли, что мне и правда важно, чтобы она знала. Чтобы хоть один человек в этом промёрзшем мире знал меня настоящую.

В этот момент дверь скрипнула, и в проеме появилась запыхавшаяся Элисса с подносом, от которого шёл пар. Настоящий, густой, аппетитный пар.

– Миледи, я... я всё сделала, как вы велели, повар сначала ругался, но я сказала, что это ваш приказ, и он...

– Поставь сюда, – перебила я её, освобождая место на маленьком столике у кровати. Запах бульона заполнил комнату, смешиваясь с затхлым холодом. – И можешь идти. Спасибо, Элисса.

Служанка вытаращилась на меня так, будто я поблагодарила её за явку с повинной на казнь, и пулей вылетела за дверь, даже не присев в реверансе.

На подносе обнаружилась тарелка с золотистым мясным бульоном, в котором плавали кусочки моркови и зелени, ломоть белого, ещё тёплого хлеба и кружка с чем-то тёмным и сладким. Какао. Или его местный аналог. Пар над кружкой завивался аппетитными колечками.

– Давай-ка, – я придвинула стул к столику и взяла ложку. – Сначала суп. Потом разговоры.

Айлин послушно, как кукла, села ровнее и взяла ложку. Ела она жадно, быстро, но старалась делать это аккуратно, будто боялась, что еду отнимут, если она заляпает скатерть или будет чавкать. Она то и дело вскидывала на меня взгляд, проверяя, не рассердилась ли я, не передумала ли.

Я сидела рядом и молчала. Говорить не хотелось. Слишком много мыслей роилось в голове, слишком больно было смотреть на эту детскую, неестественную осторожность. В горле стоял ком.

Когда тарелка опустела, а кружка была наполовину выпита, Айлин отодвинула посуду и подняла на меня глаза. В них всё ещё теплилась надежда, но теперь к ней примешалось искреннее, детское любопытство. Лед в её взгляде начал подтаивать.

– А почему вы... ты добрая? – спросила она, теребя край одеяла. – Ты же говорила папе, что я маленькая дрянь и что ты не хочешь меня видеть. Я слышала... Я случайно услышала, как Элисса говорила с другой служанкой об этом. Они думали, я сплю.

Я вздохнула. Вот оно. Последствия «работы» предыдущей владелицы тела, которые отзываются болью в этом маленьком человечке. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что в её мачеху вселилась тётка из другого мира?

– Айлин, – сказала я очень серьёзно, подалась вперёд и взяла её за руку. Её пальчики были ледяными. Я согрела их в своих ладонях. – Та, кто так говорила... это была не я. Это звучит глупо и странно, но поверь мне: я никогда в жизни не назвала бы ребёнка дрянью. Никогда. – Я заглянула ей в глаза, пытаясь вложить свои слова в самую глубину. – Я вообще не очень люблю людей, если честно. Устала от них. Но дети... детей обижать нельзя. Никогда. Это самое подлое, что можно сделать.

Она слушала, раскрыв рот. Потом склонила голову набок, как птенец, который впервые видит червяка и не знает, съедобный ли он.

– А кто же ты? – спросила она.

Вопрос повис в воздухе. Кто я? Ира Воронцова, редактор из Москвы. Женщина, которая разменяла пятый десяток, выгорела на работе и так и не узнала, что такое быть матерью. А теперь сижу в ледяной башне и грею ручку чужого, по сути, ребёнка.

– Я... – Я запнулась, но потом решила, что честность – лучшая политика, даже с детьми. Хотя бы частичная честность. – Я та, кто хочет, чтобы у тебя всё было хорошо. Очень хочет. Правда.

Я осторожно погладила её по холодной щеке.

– А теперь давай-ка собирайся. Мы идём искать тебе новую комнату. Подальше от этой ледяной дыры.

Глаза Айлин вспыхнули. Впервые за всё время в них мелькнул настоящий, живой интерес, а не тень эмоции.

– А можно? – выдохнула она. – Правда можно?

– Правда.

Путь вниз по лестнице занял у нас минут десять. Айлин шла медленно, цепляясь за перила обеими руками – то ли от слабости после недоедания, то ли от непривычки спускаться по такой крутой лестнице. На ней были тонкие, разношенные башмачки, совсем не по сезону.

Я придерживала её за плечо, чувствуя, какие острые косточки под тонкой тканью платья, и злость на Кайлэна разгоралась с каждым шагом.

Ничего, дракон. Я с тобой ещё поговорю.

И случай предоставился слишком быстро. В холле первого этажа мы столкнулись с Кайлэном.

Он стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на заснеженный двор, и при нашем появлении резко обернулся. Его взгляд метнулся от меня к Айлин, задержался на её руке в моей, и брови его сошлись к переносице, образовав глубокую складку.

Судя по тому, как напряглось его лицо, как потемнели его прозрачные глаза, от ледяного дракона можно было ожидать метели. Прямо сейчас.