Сквозь его безумие

Глава 3

Эти слова не звучат — они входят внутрь. Глубже звука, глубже смысла. Словно находят во мне место, о котором я не знала, и остаются там, расползаясь медленно, как холод по воде.

Что-то во мне сдвигается. Тихо. Почти незаметно.

Я делаю вдох — и не узнаю его. Он ровный, спокойный, слишком спокойный для того, что происходит. Сердце должно биться быстрее. Должно. Но оно будто подчиняется не мне.

Мысли пытаются подняться. Резко, отчаянно — как если бы я тонула и тянулась вверх.

Это неправильно.

Это не я.

Я смотрю на него и понимаю, что не могу отвести взгляд. Не потому что не хочу. Потому что не получается.

Как будто между нами натянута тонкая нить. И стоит мне только попытаться дёрнуться — она сжимается сильнее.

Смотри, — тихо говорит он.

И я смотрю.

Даже не решаю — просто делаю.

Где-то глубоко внутри поднимается слабое, почти неощутимое сопротивление. Оно похоже на дрожь. На воспоминание о том, что я вообще-то могу не подчиняться.

Могу.

Наверное.

— Не туда, — его голос становится чуть ниже, мягче, но в нём есть тяжесть. — На меня.

И мир снова сужается. Окно, город, свет — всё отходит куда-то далеко, как будто это было не со мной. Остаётся только он. Его лицо. Его глаза.

Тёмные. Глубокие.

Я проваливаюсь в них медленно, почти незаметно для себя.

Вот так, — шепчет он. Ты... убьёшь меня... - выдавливаю с трудом.

Слова выходят рваными, чужими, как будто принадлежат не мне, а кому-то, кто остался где-то глубже и всё ещё пытается говорить.

Он не отвечает сразу.

Тишина между нами становится плотной, вязкой. Я почти чувствую её кожей — как она давит, как заполняет пространство, не оставляя места ни воздуху, ни мыслям.

Он смотрит.

Не на меня — в меня.

И в этом взгляде что-то меняется. Почти незаметно, но достаточно, чтобы внутри всё сжалось.

Пальцы его медленно сгибаются, будто он проверяет, держит ли что-то невидимое. Контроль.

Грань. Самого себя.

Он делает вдох.

Чуть глубже, чем раньше.

— Это... зависит, — произносит он наконец.

Голос становится ниже. Глуше. Словно проходит через что-то тёмное прежде, чем добраться до меня.

Он наклоняет голову, не отрывая взгляда, и в этом движении нет ни спешки, ни сомнения.

Только внимательность. Почти холодная.

— От того, смогу ли я остановиться.

Слова не бьют.

Они оседают.

Медленно.

Слишком глубоко.

На секунду всё внутри меня замирает. Даже страх — и тот как будто не успевает оформиться.

Только ощущение, что что-то не так. Гораздо хуже, чем просто «опасно».

Он чуть ближе. Почти незаметно. Но расстояние исчезает окончательно.

— Это не... выбор, — добавляет он тише.

Как будто объясняет. Не мне — себе.

Его взгляд на мгновение уходит в сторону, но тут же возвращается. И в этот короткий сдвиг я успеваю увидеть то, что не должно было быть видно.

Пустоту.

Не отсутствие эмоций — отсутствие границы.

— Это сложнее, — продолжает он, и голос становится ровнее, но не легче. — Чем ты сейчас можешь понять.

Наверное, да. Мысль проходит внутри почти бесследно, как будто её не нужно удерживать.

Он замолкает, и в этой паузе что-то меняется. Я не вижу движения — только внезапно чувствую его ближе. Слишком близко.

Ладонь ложится на мою шею. Холодная, точная. Пальцы находят пульс сразу, без поиска, и от этого прикосновения внутри всё сжимается так резко, что на секунду становится трудно вдохнуть.

Он нависает надо мной, перекрывая пространство, и расстояние между нами исчезает окончательно. Это уже не просто близость — это вторжение.

Тело реагирует быстрее мысли. Рывком. Паникой, которая пробивается даже сквозь вязкость в голове.

Не надо... -голос выходит тихо, с усилием, как будто его приходится проталкивать наружу.

Я пытаюсь отстраниться, но движения запаздывают, словно я нахожусь внутри чужого тела.

Его пальцы чуть сжимаются. Не грубо — но достаточно, чтобы я замерла. Давление короткое, контролируемое. Он не удерживает — фиксирует.

Он склоняется ниже, и на мгновение я уверена, что понимаю, что сейчас будет. Эта близость слишком личная, слишком навязчивая, слишком...

Мысль вспыхивает резко, почти болезненно.

И в этот момент страх становится настоящим. Чистым. Без примесей.

Но он останавливается.

Прямо здесь.

Пальцы на моей шее остаются, но давление меняется. Лёгкое смещение, почти невесомое как будто он прислушивается к ритму под кожей.

Его взгляд больше не тянет. Не давит. Он становится узким, сосредоточенным, почти холодным в своей точности.

— Слишком быстро, — произносит он тихо, скорее себе, чем мне.

Не мне.

Себе.

И в этом тоне нет ни намёка на то, что я ожидала секунду назад.

Меня отпускает резко, почти болезненно. Осознание приходит скачком, ломая предыдущее ощущение. Это не было желанием. Не было интересом.

Что-то внутри оседает, проваливается, и на его месте возникает странная, неуместная лёгкость. Почти смех, застрявший где-то глубоко и так и не вышедший наружу.

Он пьёт мою кровь.

Похитил меня.

И это... не вызывает того ужаса, который должен был бы быть.

А это — вызвало.

Я втягиваю воздух, всё ещё чувствуя на коже остаток его прикосновения.

— Почему... голос выходит хриплым, неустойчивым.

— Почему я... нормально это воспринимаю?.

Он смотрит на меня так, будто вопрос раздражает его самим фактом своего существования.

Незаметное движение челюсти. Слишком резкое, чтобы быть случайным. Пальцы сжимаются, потом разжимаются, как будто он удерживает в себе что-то, что не должно выйти наружу.

— Я же сказал, — голос становится ниже, плотнее, — я копался в твоей голове.

Он проводит рукой по волосам, коротко, с нажимом, словно пытается вернуть себе контроль над чем-то внутри.

Взгляд снова на мне прямой, жёсткий, уже без той ровности, что была раньше. В нём появляется нетерпение.

— Ты должна была реагировать иначе.

Слова звучат не как объяснение — как сбой в расчётах.

Он чуть склоняет голову, рассматривая меня заново, и в этом взгляде нет ничего личного.

Только оценка.

— Спокойнее, — тише, но жёстче.

— Без этого.

Его губы едва заметно сжимаются.

— Значит, где-то не дожал.

Он резко выдыхает, проводит ладонью по лицу и на секунду зажмуривается, будто это движение помогает удержать что-то внутри на месте. Пальцы задерживаются на переносице, потом медленно опускаются. Челюсть сжата так, что это видно даже в тени.

— Надо привести тебя в порядок. Я голоден.

Я не знаю, что сказать.

Мысль возникает — и сразу тонет, как будто её кто-то гасит ещё до того, как она успевает оформиться.

Внутри странно тихо, неправильно тихо для того, что происходит. Ни возражения, ни резкого страха — только вязкое, чужое спокойствие, в котором я словно растворяюсь.

Сюда смотри.

Голос становится короче, плотнее, и в нём уже нет попытки объяснять.

Я поднимаю взгляд — и в ту же секунду проваливаюсь.

Это не похоже на обычный взгляд. Не глубина, не тьма — что-то другое. Как будто он не смотрит на меня, а тянет внутрь, медленно, не давая опоры. Мир начинает отступать, растворяться по краям, оставляя только его лицо, его глаза, в которых нет границы, за которую можно зацепиться.

Тело тяжелеет.

Мысли распадаются.

И в этот момент он наваливается сверху.

Резко.

Вес прижимает меня к поверхности так, что из груди выбивает воздух. Не полностью — но достаточно, чтобы вдох стал короче, сбитым, чужим. Его тело перекрывает пространство, забирает его себе, и расстояния между нами больше не существует.

Это слишком близко.

Слишком.

Страх вспыхивает — запоздало, неровно, почти смешно на фоне той пустоты, что была секунду назад. Он не оформляется в крик, не становится действием — только остаётся внутри, сжатым, беспомощным.

И где-то на грани сознания возникает мысль, странная, почти стыдная в своей простоте: пусть это будет только кровь.

Только это.

— Я постараюсь осторожней.

Голос у него хриплый, ниже, чем раньше, как будто проходит через напряжение

Я вижу его лицо слишком близко.

И в какой-то момент понимаю — это уже не лицо.

Губы расходятся, медленно, без лишнего движения, и в этом нет ни угрозы, ни демонстрации.

Просто исчезает последняя маска. Зубы обнажаются длиннее, чем должны быть, острее, слишком естественные для того, что они есть.

Глаза темнеют ещё сильнее.

В них нет сомнения.

Нет колебания.

Только голод, который больше не прячется.

Я не успеваю вдохнуть.

Боль приходит сразу.

Не прокол — разрыв.

Клыки вхдят в шею глубоко, слишком легко, и от этого становится только хуже. Ощущение острое, обжигающее, оно вспыхивает и тут же расползается по телу, ударяя в плечи, в грудь, в челюсть. Мир на секунду сужается до этой точки — до боли, которая становится центром всего.

Тело дёргается.

Он удерживает.

Руки перехватывают запястья и прижимают их к поверхности, фиксируя без грубости, но с такой точностью, что сопротивление гаснет в самом начале. Пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы не дать вырваться.

Он не останавливается.

Пьёт.

Жадно.

Без той осторожности, о которой говорил.

Движение становится ритмичным, глубоким, и я чувствую это не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри — не просто кровь, глубже, как будто он тянет за собой само ощущение меня, вытягивает его наружу.

Звук близко.

Слишком.

Глухой, влажный, почти незаметный, но от этого только хуже — он остаётся внутри, как часть происходящего, как ещё одно доказательство того, что это реально.

Боль не уходит.

Она становится другой.

Глубже.

Каждый удар сердца отдает прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, усиливая ощущение, делая его почти невыносимым. Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом начинает слабеть.

Силы уходят быстро.

Слишком быстро.

Руки теряют напряжение первыми. Пальцы больше не слушаются, и сопротивление исчезает, будто его и не было. Всё, что остаётся — это ощущение тяжести его тела сверху и ритм, который постепенно перестаёт быть моим.

Дыхание сбивается.

Становится поверхностным.

Неровным.

Мир начинает уходить.

Не резко — медленно, как будто его кто-то приглушает, убирает слой за слоем. Звуки глохнут, пространство теряет чёткость, свет тускнеет.

Остаётся только он

Его вес.

Его хватка.

Его голод.

И боль, которая вдруг перестаёт иметь значение.

Темнота подступает мягко.

Не как обрыв.

Как погружение.

И в какой-то момент становится всё равно, где заканчивается она — и где заканчиваюсь я.

Сознание возвращается резко, без перехода, будто темноту просто отодвинули в сторону, и я снова оказываюсь внутри собственного тела — тяжёлого, чужого, плохо слушающегося. Воздух врывается в лёгкие слишком быстро, грудь болезненно сжимается, и на секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько времени прошло. Слабость разливается медленно, густо, тянет вниз, не даёт сразу пошевелиться, не даёт даже нормально собрать мысли.

Он рядом.

Я чувствую это раньше, чем поворачиваю голову.

Он лежит сбоку, достаточно близко, чтобы я ощущала тепло его тела, и смотрит. Не отрываясь.

Внимательно, почти пристально, как будто ждёт чего-то конкретного, как будто в этом взгляде есть ожидание, которое я не понимаю.

Я пытаюсь подняться, но тело не слушается, и движение выходит неловким, слабым. Голова кружится, мир на секунду плывёт, и мне приходится остановиться, чтобы просто удержаться в реальности.

Чего ты боишься.

Голос ровный, спокойный, почти без интонации. Но в нём есть жёсткость — не в словах, глубже, в самом тоне.

Я не сразу понимаю вопрос.

Смотрю на него, пытаясь собрать мысли во что-то связное, но они распадаются, не держатся.

Внутри всё ещё слишком пусто, слишком рассеяно.

Он чуть сдвигается ближе, и это движение не резкое, не агрессивное — но я всё равно чувствую его слишком остро.

— Ты не должна бояться.

Тише

И от этого хуже.

В этом нет ни успокоения, ни попытки поддержать — только требование, сказанное так, будто это что-то само собой разумеющееся.

Я открываю рот, но голос не подчиняется сразу. Слова застревают, путаются, и мне приходится буквально вытаскивать их наружу.

— Я... не знаю...

Звучит хрипло, слабо, почти бессмысленно.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль, и продолжаю, уже с усилием, через эту вязкость внутри

— Я думала...

Мысль кажется нелепой. Даже сейчас. Но остановиться уже невозможно.

— Думала не про кровь...

Он реагирует сразу.

Это почти незаметно со стороны, но я чувствую это изменение — как натяжение в воздухе, как резкий сдвиг в его внимании.

Взгляд становится жёстче.

— А про что тогда.

Голос ниже.

И в нём появляется раздражение, сдержанное, но отчётливое.

Я сжимаю пальцы, хотя в них почти нет силы, пытаясь удержаться за хоть какую-то опору внутри себя.

— Что ты...

Слова даются тяжело, срываются.

— Что ты воспользуешься мной.

Он замирает.

И в следующую секунду что-то в нём резко меняется.

Не плавно, не постепенно — как будто переключили.

Взгляд теряет ту холодную, выверенную точность, которая была раньше. В нём появляется что-то другое — живое, резкое, почти человеческое в своей реакции.

Он отдёргивается немного назад, словно это расстояние вдруг становится необходимым.

Челюсть сжимается сильнее.

— Ты серьёзно?..

Голос ниже, но теперь в нём нет прежней глухой тяжести — в нём вспышка.

Реакция быстрая, почти мгновенная, не просчитанная.

Он смотрит на меня иначе. Уже не оценивая, не проверяя.

С раздражением.

С резким неприятием.

Пальцы сжимаются и разжимаются, будто он сдерживает что-то лишнее — не голод, не то, что было раньше, а именно реакцию, слишком человеческую для него.

— Ты правда думаешь...

Он обрывает себя, резко, будто не хочет даже договаривать эту мысль.

Проводит рукой по волосам, с нажимом, и на секунду отводит взгляд, собираясь.

Когда смотрит снова, в нём уже меньше вспышки, но она не исчезает до конца — остаётся под поверхностью, делает его взгляд жёстче.

— Я не за этим тебя брал.