Сквозь его безумие

Глава 4

Почему-то от его слов становится тише.

Не сразу — медленно, как будто внутри что-то оседает, укладывается на место. Мысль Цепляется за другую, и среди этой разрозненности вдруг остаётся одна, слишком чёткая, слишком тяжёлая, чтобы её оттолкнуть:

ты будешь отдавать столько, сколько мне нужно.

Она не пугает.

Не сейчас.

Ложится внутри спокойно, почти правильно, как будто в этом есть какая-то логика, до которой я ещё не дотягиваюсь, но уже принимаю.

Он рядом.

Я чувствую это даже с закрытыми глазами.

— Спи.

Голос ровный.

Тихий, без нажима.

Мне нужна только кровь.

Слова проходят мимо сопротивления, которого больше нет. Я не пытаюсь их осмыслить, не пытаюсь спорить — просто принимаю, как принимают что-то неизбежное.

Сознание уходит легко.

Не проваливается — соскальзывает.

Я просыпаюсь обрывком.

Не полностью.

Как будто всплываю на секунду и тут же снова тону.

Что-то тёплое у губ.

— ЕШЬ

Голос ближе.

Я не открываю глаза до конца, но тело слушается. Глотаю механически, почти не чувствуя вкуса. Только тепло, только ощущение, что в меня что-то возвращают.

Сил хватает на несколько движений.

Потом снова темнота.

Следующий раз приходит резко — без перехода, без предупреждения. Сознание выныривает из темноты не постепенно, а рывком, будто меня вытаскивают на поверхность против воли, и первое, что возвращается, — это боль.

Сначала глухая, далёкая, как отзвук, еще не имеющий формы.

И сразу за ней — острая.

Настоящая.

Она накрывает полностью, не давая ни секунды, чтобы понять, откуда берётся, и в это же мгновение я чувствую, как клыки снова входят в шею.

Тело уже узнаёт это.

И от этого хуже.

Кожа не просто прокалывается — она будто не выдерживает, расходится под давлением, и боль вспыхивает ярко, резко, разливаясь сразу по всему телу. Она уходит в плечи, в спину, в основание черепа, цепляет нервы так, что на секунду невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я дёргаюсь.

Инстинктивно.

Слабо — силы почти нет, но этого хватает, чтобы движение отдалось в ране новым всплеском боли.

Он реагирует сразу.

— Тшшш...

Голос низкий, близко, почти у самой кожи.

Его дыхание касается шеи — горячее, неровное.

— Я стараюсь аккуратно

Хрипло.

Не убеждая — скорее сдерживая.

Его тело сверху ощущается тяжело, плотно, без зазора. Он не просто удерживает — он перекрывает пространство, не оставляя возможности вывернуться, сдвинуться, уйти от этого контакта. Одна рука фиксирует запястья, прижимая их к поверхности, другая удерживает за шею точно, без лишнего давления, но так, что любое движение гаснет в самом начале.

И всё это — слишком близко.

Слишком.

Он не останавливается.

Пьёт.

Глубже, чем раньше.

Жаднее.

Я чувствую это не только в ране — внутри. Как будто с каждым глотком что-то уходит из меня, не просто кровь, а ощущение наполненности, тепла, самой себя. Это тянущее, вязкое чувство усиливается, и вместе с ним приходит странная пустота, которая разрастается изнутри.

Звук близко.

Глухой.

Влажный.

Он остаётся где-то между кожей и сознанием, не даёт отстраниться, делает всё происходящее ещё реальнее.

Боль не уходит.

Она становится глубже, ритмичной, связанной с сердцем. Каждый удар отдаёт прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, и от этого невозможно привыкнуть — только ждать следующего толчка.

Дыхание сбивается.

Становится коротким, поверхностным.

Воздуха не хватает, но вдохнуть глубже не получается.

Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом медленно начинает сдавать. Силы уходят быстро, слишком быстро, и вместе с ними уходит способность сопротивляться даже внутри.

Остаётся только ощущение его тела — тяжёлого, горячего, слишком реального — и того, как он держит, не давая исчезнуть раньше времени.

Мир начинает отходить.

Сначала по краям.

Потом глубже.

Звуки глохнут, превращаются в гул, свет тускнеет, и всё, что остаётся — это боль и его присутствие.

Спи.

Голос доходит сквозь это как сквозь воду.

И в какой-то момент становится проще отпустить, чем держаться.

Я отпускаю.

Время перестаёт складываться в привычную линию оно растекается, теряет форму, превращается в тягучее, почти бесконечное повторение, в котором нет ни начала, ни конца.

Сознание больше не держится за реальность целиком — оно всплывает рывками, короткими вспышками, и каждый раз возвращение приходит через ощущение: то тепло у губ, то боль, то его голос, всегда рядом, всегда ближе, чем всё остальное.

Иногда я прихожу в себя на грани сна, не открывая глаз до конца, чувствуя, как что-то тёплое касается губ, как меня заставляют глотать, медленно, почти механически. Вкус не задерживается, не оформляется — остаётся только ощущение, что в меня что-то возвращают, заполняют пустоту, которая уже успела разрастись внутри. Тело слушается без сопротивления, делает то, что нужно, и почти сразу снова проваливается, не удерживаясь на поверхности.

Потом возвращается боль.

Всегда резко, без предупреждения.

Она не даёт времени понять, где я и что происходит — просто накрывает, вырывает из темноты и удерживает в реальности ровно настолько, чтобы почувствовать всё до конца. Клыки входят в шею снова, и тело уже узнаёт это, сжимается заранее, но это знание не облегчает — наоборот, делает ощущение глубже, острее, почти невыносимым. Кожа поддаётся, расходится под давлением, и боль вспыхивает мгновенно, расходясь по нервам, отдавая в плечи, в спину, в голову, словно цепляя всё сразу.

Я дёргаюсь, но это движение слабое, запаздывающее, больше рефлекс, чем попытка вырваться. Он удерживает сразу — точно, без лишнего усилия, но так, что сопротивление гаснет, не успев развернуться. Его тело сверху чувствуется тяжело, плотно, и это ощущение не отпускает оно держит, фиксирует, не даёт исчезнуть раньше времени.

Иногда сквозь боль пробивается его голос — тихий, низкий, почти у самой кожи, и в нём нет ни спешки, ни суеты, только напряжение, сдержанное, плотное. Он касается, удерживает, направляет, и это присутствие становится таким же неотделимым от происходящего, как сама боль.

Он пьёт жадно, глубоко, и это ощущается не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри, вытягивается, оставляя после себя пустоту, которая растёт, расширяется, делая тело всё легче и одновременно тяжелее, будто из него вынимают основу. Боль пульсирует вместе с сердцем, каждый удар отдаёт прямо в шею, разрывая изнутри, не давая привыкнуть, не давая отстраниться.

Дыхание сбивается, становится коротким, поверхностным, и в какой-то момент становится невозможно удерживать себя в сознании. Мир начинает уходить, сначала медленно, потом быстрее, расплываясь по краям, гаснущими звуками, тускнеющим светом.

И снова — темнота.

Потом снова тепло у губ.

Глоток.

Ещё один.

Слабое возвращение, которое длится всего несколько секунд, прежде чем снова раствориться.

И снова боль.

И снова его руки, его вес, его дыхание слишком близко.

Это повторяется.

Снова и снова.

Без счёта.

Без промежутков, которые можно было бы удержать.

Только круг, в котором есть лишь несколько точек: тепло, боль, его присутствие — и пустота между ними, в которую я каждый раз проваливаюсь, не удерживаясь дольше, чем на мгновение.

Я выныриваю резко, как из глубины, где уже не осталось ни воздуха, ни звука. Вдох срывается сам — жадный, неровный, болезненный, будто лёгкие не сразу понимают, как снова работать. Грудь сводит, горло обжигает сухостью, и на секунду кажется, что я просто не смогу вдохнуть ещё раз.

Мир возвращается кусками.

Слишком ярко.

Слишком резко.

Я открываю глаза, цепляясь за это ощущение, как за единственное, что держит меня здесь, и сразу вижу его рядом.

Слишком близко.

Он отстраняется не полностью — только настолько, чтобы смотреть. Челюсть сжата, так, что это видно даже в том, как напряжены скулы. Дыхание тяжёлое, неровное, как будто он сам только что вынырнул из чего-то, из чего не хотел выбираться.

Взгляд на мне.

Резкий.

Собранный.

И в нём есть раздражение — не вспышка, не эмоция, а сжатое, удерживаемое внутри недовольство.

Он проводит языком по зубам, медленно, будто проверяет что-то, и только потом выдыхает сквозь них, глухо, с нажимом: Чуть не перегнул...

Слова звучат тихо, но жёстко, больше для себя, чем для меня.

Он отводит взгляд на секунду, проводит рукой по волосам, сильнее, чем нужно, будто пытается сбросить это состояние, вернуть контроль. Пальцы задерживаются на затылке, сжимаются, потом разжимаются.

Дыхание выравнивается не сразу.

Он делает ещё один вдох, глубже, с усилием, и только после этого снова смотрит на меня.

Он смотрит снова.

Прямо.

— Открой глаза нормально.

Голос ниже.

Я пытаюсь сфокусироваться, но всё плывёт. Картинка не держится.

Он не ждёт.

Пальцы ложатся на подбородок, поднимают лицо, фиксируют.

— Сда смотри.

Ближе.

Дыхание касается кожи.

Я смотрю.

Сначала мимо. Сквозь.

Пальцы сжимаются сильнее.

— На меня.

Резче.

И в какой-то момент взгляд цепляется.

Остальное расплывается окончательно. Остаётся только он — слишком чёткий на фоне всего остального.

Дыхание выравнивается медленно.

С усилием.

Но глубже.

Он замечает. Взгляд сужается, скользит по лицу, возвращается к глазам.

— Вот.

Тихо.

Пальцы ослабевают, но не уходят. Скользят по линии челюсти, удерживая.

Он ближе, чем нужно.

Слишком.

— Если останемся здесь.

Короткий вдох.

Я не остановлюсь.

Он смотрит, не мигая.

Он не отпускает сразу, взгляд держит жёстко, не давая мне уйти в сторону.

Поняла? Поняла... - выдыхаю я, и голос всё ещё слабый, срывается.

Он смотрит дольше, чем нужно, будто этого недостаточно. Пальцы на подбородке медленно ослабевают, скользят по линии челюсти и только потом исчезают.

Отлично.

Коротко. Сухо.

Он отстраняется, проводит рукой по волосам, сжимает пальцы на затылке и выдыхает через зубы. Взгляд возвращается сразу, цепляется.

— Вставай.

Голос ниже.

Я не двигаюсь сразу, и он делает шаг назад, давая пространство, но остаётся напротив, не отворачиваясь.

Сейчас пойдём.

Он чуть склоняет голову, на секунду замирает, затем выпрямляется.

— Прогуляемся.

Я поднимаюсь как во сне — тело слушается с запозданием, движения медленные, будто не до конца мои. В голове всё ещё гулко, размыто, но я вдруг понимаю, что одета. Та же одежда. Та же, в которой я сюда попала. Я не раздевалась. Ни разу.

Он уже рядом, не касается, но держится близко, как будто этого достаточно.

Мы выходим.

Холодный воздух сразу бьёт в лицо, резко, почти болезненно. Я втягиваю его глубже, чем могу, и на секунду становится легче — яснее, будто кто-то чуть приподнимает тяжесть внутри.

Улица узкая, непривычная. Камни под ногами неровные, старые, гладкие от тысяч шагов. Дома стоят слишком близко друг к другу — высокие, тяжёлые, с тёмными окнами, нависающими сверху.

Пространства мало, воздуха мало, всё сжато, как будто город сам не даёт развернуться.

Людей много.

Слишком много для такой узкой улицы.

Они проходят мимо, почти задевая плечами, кто-то говорит, смеётся, кто-то спешит, и всё это звучит глухо, как сквозь воду. Поток движется с двух сторон, и в какой-то момент кажется, что меня просто унесёт вместе с ним.

Он смотрит на это коротко, потом на меня.

— Руку давай

Я не сразу понимаю, но он уже протягивает свою.

Ждёт.

— Я бы перенёс, — добавляет ниже, с тем же сдержанным тоном, — но сам плохо это делаю.

Пальцы чуть сжимаются, как будто он проверяет что-то внутри себя.

— Тебя добьёт.

Мы идём недолго, но расстояние ощущается иначе — как через толщу воды. Люди остаются позади, шум глохнет, улица сужается ещё сильнее, и он резко сворачивает в сторону, не сбавляя шага. Ладонь на моей руке не даёт потеряться, ведёт точно, без колебаний.

Он толкает дверь.

Тяжёлую.

Она поддаётся не сразу, с глухим звуком, и за ней — совсем другой воздух.

Теплее.

Густее.

Внутри полумрак. Свет низкий, тёплый, разлит по столам и стенам так, что лица остаются наполовину в тени. Камень, тёмное дерево, узкие проходы между столиками. Здесь тоже тесно, но иначе — не давит, а обволакивает, закрывает от улицы, от света, от всего лишнего.

Запахи плотные: алкоголь, что-то пряное, тёплая еда, и под этим — едва уловимое, металлическое, почти незаметное, но от него внутри что-то отзывается.

Голоса приглушены. Люди есть, но они не шумят — разговаривают тихо, ближе друг к другу, как будто каждый столик — отдельное пространство.

Он не останавливается, ведёт меня между ними, не задевая никого, но все как будто чуть смещаются сами, освобождая путь. Я не сразу это замечаю, но ощущение остаётся.

Мы садимся.

Точнее, он усаживает меня, коротким движением направляя к стулу, и только после этого сам остаётся стоять на секунду, осматриваясь, будто проверяя, всё ли на месте.

К нам подходит мужчина.

Я понимаю сразу.

Без слов.

Это не человек.

В этом нет ничего очевидного — ни клыков, ни взгляда в упор. Но в нём та же собранность, та же тихая плотность присутствия, от которой внутри что-то напрягается.

Он смотрит на меня мельком.

Потом на него.

— Всем привёл?

Голос спокойный, с лёгкой тенью усмешки, как будто он ожидал этого.

Он отвечает короче.

— Себе.

Слово падает просто, без пояснений.

Тот кивает, уголок губ чуть приподнимается, как будто это многое объясняет.

— Ясно.

Он поворачивается ко мне уже внимательнее, оценивающе, но без спешки.

А потом снова к нему.

Тот не садится.

Стоит рядом, чуть опираясь ладонью о стол, и говорит ниже: — Принеси ей что-нибудь.

Короткий взгляд на меня.

— Чтобы держалась.

Пальцы на столе на секунду сжимаются.

— Покрепче.

Мужчина кивает, не задавая вопросов, и уходит так же тихо, как появился.

Он остаётся рядом ещё мгновение, потом всё-таки садится напротив.

Он не двигается, пока я не вкладываю руку в его ладонь.

Хватка сразу становится плотной.

Уверенной.

И в этом потоке людей я вдруг перестаю шататься.

Я заставляю себя смотреть, удерживать взгляд, не расплываться снова. Картинка собирается медленно, как будто кто-то наводит резкость вручную: сначала свет, потом линии, потом его лицо напротив. Тени лежат на скулах, глаза уже не тянут, но держат — спокойно, точно.

— Как тебя зовут?

Голос звучит тише, чем хотелось бы, но уже не срывается.

Он не отвечает сразу. Чуть склоняет голову, рассматривает, будто вопрос нужно взвесить.

— Это важно?

Губы едва трогает тень усмешки.

Я выдыхаю коротко, пытаясь не дать тишине снова затянуть.

— Я ночую в твоей кровати.

Слова выходят легче, чем должны. Почти шутка. Почти.

Он смотрит еще секунду, дольше, чем нужно, и уголок губ всё-таки двигается.

— Влад.

Имя звучит просто, без акцента, но в нём остаётся та же плотность, что и в голосе.

Я Соня. Я знаю.

Он откидывается чуть назад, но взгляд не отпускает. Пальцы скользят по краю стола останавливаются, как будто он снова что-то удерживает внутри.

Где-то рядом ставят стакан. Тёплый свет ловит стекло, жидкость внутри темнее, чем должна быть.

Он не смотрит на неё.

Смотрит на меня.

— Пей

Я подношу стакан к губам, делаю осторожный глоток. Вкус непривычный — тёплый, мягкий, с травяной горечью, как у крепкого настоя, но глубже, плотнее. Он обволакивает изнутри, растекается медленно, и вместе с ним в теле появляется тепло — не резкое, не чужое, а тихое, возвращающее силы по капле.

Он не отводит взгляда.

Смотрит, как я пью.

Спокойно.

Чуть внимательнее, чем нужно.

К нам возвращается тот же мужчина. Ставит на стол тяжёлый глиняный горшочек, от которого сразу поднимается пар. Запах накрывает мгновенно — густой, тёплый, с пряностями и мясом, с чем-то запечённым до мягкости. Крышка сдвигается, и внутри — тёмное, сочное мясо, распадающееся на волокна, пропитанное густым соусом, с кусками овощей, потемневших от жара и времени.

Желудок сжимается.

Он кивает на еду.

— ЕШЬ

Я не спорю. Беру ложку, и первое движение выходит медленным, почти осторожным. Вкус яркий, насыщенный, горячий — он сразу ощущается сильнее, чем нужно, но вместе с этим тело будто вспоминает, что делать. Я ем быстрее, чем собиралась, почти не замечая этого.

Он всё это время не трогает ничего.

Сидит напротив.

Смотрит.

Я ловлю себя на этом и останавливаюсь на секунду.

— А ты такое не ешь?

Он улыбается.

Впервые по-настоящему.

Не уголком губ, не коротко — шире, свободнее, и от этого выражение лица меняется полностью, становится неожиданно живым.

— EM.

Голос ровный.

Он опускает взгляд на горшочек, потом снова на меня.

— Но это не насыщает.

Улыбка медленно сходит, остаётся только тень от неё.

Он откидывается чуть назад, проводит пальцами по краю стола.

— Совсем.

Я доедаю почти до конца, уже не так жадно, но не останавливаясь, и всё это время чувствую его взгляд — ровный, неподвижный, будто он отслеживает каждый глоток, каждое движение. Когда ложка замирает в пальцах, он поднимается без лишнего звука, стул едва скользит по полу.

Он протягивает руку.

Ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты, ждут.

— Пойдём.

Голос ниже, чем раньше, тише, но плотнее.

Я вкладываю свою руку, и он сразу сжимает, не сильно, но так, что отпустить уже не получится просто так.

Он наклоняется ближе, почти к самому уху, дыхание тёплое, с едва уловимой хрипотцой в голосе:

— Теперь моя очередь.