Сквозь его безумие

Глава 8

Дальше все плывет.

Не обрывается — тянется, размазывается, как будто между моментами нет границ. Только отдельные куски, за которые цепляется сознание.

Слабость накрывает не сразу.

Она подкрадывается изнутри — сначала лёгкая пустота, потом тяжесть в теле, будто оно становится чужим, мягким, не держащим. Руки не слушаются до конца, в пальцах покалывает, дыхание сбивается на ровном месте.

Я помню, как он ведёт меня.

Или несёт — уже не понимаю.

Плечо под моей щекой твёрдое, тёплое, шаги ровные, уверенные, и от этого движения укачивает сильнее, чем от самой слабости.

Машина.

Салон тёмный, закрытый, воздух плотный. Я прислоняюсь к сиденью, голова сама заваливается в сторону. За окном мелькает что-то — огни, тени, линии дорог, которые не успеваю собрать в целое.

Дорога уходит вверх.

Плавно.

Потом резче.

Где-то сбоку тянутся холмы, темнеют, переходят в горы — они уже не давят, как раньше, а просто стоят, огромные, неподвижные, и от этого становится ещё тише.

Я закрываю глаза.

Открываю снова — уже другие огни.

Один дом.

Он стоит отдельно, чуть в стороне, будто не вписан до конца в окружающее. Деревянный, тёплого тёмного цвета, с широкими окнами, из которых льётся мягкий свет. Балкон с резными перилами, крыша тяжёлая, с острым скатом, и всё это выглядит слишком аккуратно, почти нереально — как будто его поставили сюда не для жизни, а чтобы смотреть.

Наверное, вокруг красиво.

Я понимаю это где-то на уровне мысли.

Но сил смотреть нет.

Машина останавливается.

Движение обрывается, и вместе с ним тело окончательно сдаёт. Я не успеваю даже открыть дверь — он уже рядом.

Руки подхватывают.

Легко.

Я не сопротивляюсь.

Даже не думаю об этом.

Просто закрываю глаза, утыкаясь в него, потому что так проще удержаться в сознании хоть немного дольше.

Дальше — тишина.

Короткая.

И когда я открываю глаза снова — уже постель.

Мягкость под спиной, тёплая ткань под пальцами, потолок над головой, который сначала расплывается, а потом собирается в чёткую линию.

Он садится напротив, чуть подавшись вперёд. Контейнер в руках открывает быстро, почти резко. Взгляд сразу цепляется за меня, жестко, без рассеивания.

— На меня смотри, — говорит он тихо, но в голосе нет мягкости, только давление.

Я поднимаю глаза. Это даётся сложнее, чем должно — тело ещё ватное, мысли расплываются, но его взгляд держит, не даёт уйти.

Он набирает еду ложкой. Рука движется точно, без колебаний. Челюсть сжата, скулы вырезаны жёстче, кадык дёргается, когда он сглатывает, будто сам не отрывается от того, что делает.

Ложка замирает между нами.

Он ждёт.

Рот открой, — сквозь зубы, тише, но плотнее.

Мне не по себе. В этом нет заботы, нет привычного человеческого — только необходимость, которая давит сильнее любого приказа. Но я понимаю, что спорить не получится.

Я открываю рот.

Он подаёт ложку ближе, медленно, не смягчая движение. Металл касается губ, и он не отводит взгляда, следит, как я принимаю, как глотаю. Пальцы на ложке сжимаются чуть сильнее, чем нужно.

Я проглатываю с усилием.

Он уже набирает следующую.

— Давай, — глухо, почти под дыхание.

Ложка снова у губ.

Я делаю, как он говорит.

Он наклоняется ближе, сокращая расстояние, почти нависая. Взгляд скользит вниз, на горло, задерживается там, ловя движение, когда я глотаю. Кадык снова дёргается — уже у него.

Ещё, тише, но жёстче.

Ритм задаёт он. Ложка — глоток — дыхание. Без остановки. Без лишних слов.

Я начинаю дышать глубже, ровнее, тело понемногу возвращается, но вместе с этим сильнее ощущается он — его близость, его напряжение, его контроль.

Ложка замирает у губ.

Он смотрит дольше.

Челюсть всё ещё сжата, в глазах что-то тёмное, собранное, удерживаемое изнутри.

Потом он резко отводит руку, опускает ложку обратно, закрывает контейнер.

Щелчок звучит громче, чем должен.

Он резко закрывает контейнер.

Встаёт.

Обходит кровать.

Ложится рядом — близко, почти вплотную.

Рука находит мою шею.

Не сразу к ране — выше, по коже, медленно, пальцы скользят вдоль линии, задерживаются под челюстью, потом ниже. Нажим лёгкий, но в нём есть проверка, как будто он считывает отклик.

Я замираю.

Снова.

Тело напрягается само.

Он чувствует это — пальцы чуть сжимаются, фиксируют.

Дыхание касается уха.

Низко.

Тепло.

— Ты снова будешь пить сейчас?..

Слова выходят тихо, но быстрее, чем я успеваю их остановить.

Он не отстраняется.

Челюсть рядом с моей щекой сжимается, проходит резкое движение, будто он перехватывает что-то внутри. Пальцы на шее усиливают давление на секунду, потом ослабевают.

— Нет.

Сквозь зубы.

Глухо.

Он смещается ещё ближе.

Губы почти касаются кожи у уха, дыхание становится глубже, тяжелее.

— Ты не переживёшь.

Тихо.

Почти в кожу.

Рука снова ведёт по шее.

Медленно.

Не отрываясь.

Пальцы проходят по пульсу, задерживаются, будто он слушает его под кожей.

Это ощущение не похоже на страх.

Оно глубже.

Как будто меня не трогают — меня читают. Слушают под кожей. И от этого становится тесно внутри, как будто я — не я. а что-то, что можно разложить на части и понять.

Хочется сбить это.

Сдвинуть.

Я поворачиваюсь к нему.

Слишком близко.

Его взгляд уже здесь.

Он не ловит меня — он ждал, когда я повернусь.

Зрачки расползлись почти полностью, тёмное затягивает, и в этой темноте нет пустоты — там движение, густое, вязкое, как будто он смотрит не на лицо, а глубже, под слой, где нет слов.

Он не моргает.

Вообще.

Губы чуть приоткрыты, дыхание идёт через них, неровно, кадык двигается медленно, будто каждый глоток воздуха проходит с усилием.

Я чувствую это почти физически.

Как взгляд ложится.

Держит.

— Скажи... кем ты был до?

Его рука останавливается.

Не резко.

Просто перестаёт двигаться.

Пальцы остаются на шее, на пульсе, и в этом неподвижном касании становится больше давления, чем в любом движении.

Он не отводит взгляд.

Но в нём что-то меняется.

Собирается.

Сужается до точки.

Челюсть медленно сжимается, под кожей проходят короткие, резкие движения. Он сглатывает — раз, потом ещё, как будто это должно что-то вернуть на место, но не возвращает.

На секунду его глаза уходят в сторону.

Куда-то мимо.

И в этот момент лицо становится другим — не холоднее, не жёстче... глубже, как будто там, за этим взглядом, есть слой, который он не показывает.

Он возвращается ко мне.

Резче.

Теперь смотрит прямо.

Пальцы на шее чуть сильнее вдавливаются, будто он фиксирует меня здесь, в этом моменте.

— Это не то, что рассказывают.

Голос тише.

Ниже.

Слова выходят не сразу, как будто он пропускает их через что-то внутри, прежде чем отпустить.

Он наклоняется ближе.

Почти касается.

— Это остаётся.

Едва слышно.

Кадык снова дёргается, дыхание сбивается на секунду.

Пальцы чуть сжимаются.

— Когда всё остальное уже нет.

Он закрывает глаза на мгновение.

Коротко.

Слишком.

Когда открывает — в них снова тот же взгляд, только глубже, тяжелее, как будто он уже там был и вернулся.

— Вспоминать — значит возвращаться.

Тихо.

Сквозь зубы.

Он чуть отстраняется, но рука остаётся на шее.

— А я оттуда вышел.

Слова ложатся глухо.

Почти без звука.

Он смотрит ещё секунду.

Дольше, чем нужно.

— Назад не хожу.

Я выдерживаю его взгляд ещё секунду.

Потом выдыхаю

Медленно.

Напряжение не уходит, но становится тише, будто отступает на шаг.

Я отвожу глаза — не резко, просто даю этому моменту закончиться.

— Извини..

Голос выходит ровный, без защиты, без попытки сгладить.

Я на секунду смотрю в сторону, собирая мысль, и возвращаюсь к нему.

— Я не хотела туда лезть.

Тише.

Пальцы под его рукой всё ещё чувствуют давление, и от этого слова звучат честнее, чем если бы он меня не держал.

— Просто... - я чуть запинаюсь, но не отвожу взгляд, — мне проще говорить о чём-то другом.

Короткий вдох.

— Чтобы не думать о том, что происходит.

Он выдыхает.

Долго.

Как будто что-то внутри отпускает не сразу.

Рука на моей шее смещается, пальцы скользят выше, в волосы, и он тянет меня к себе. Без резкости, но так, что сопротивляться даже не приходит в голову.

Моя голова оказывается у него на груди.

Тепло.

Не мягкое — плотное, устойчивое. Он устраивает меня так, как ему нужно, ладонь ложится между лопаток и прижимает ближе, фиксируя.

— Не думай, — тихо, почти вполголоса.

Голос ровный.

Глубокий.

— Сегодня просто спи.

Он говорит это не как просьбу.

Как решение.

Я лежу, уткнувшись в него, слышу, как он дышит — медленно, глубоко. Ладонь на спине не двигается, только иногда чуть сильнее прижимает, будто проверяет, здесь ли я.

Тишина собирается вокруг.

Густая.

И в ней вдруг — стук.

Я сначала не понимаю.

Потом ловлю снова.

Ровный.

Глухой.

Сердце.

Я чуть шевелюсь, прислушиваясь сильнее, и слова выходят сами, тихо, почти удивлённо:

— У вас... бьётся сердце?

Он выдыхает.

Почти с усмешкой.

Я чувствую это по тому, как чуть сдвигается грудь под щекой.

— А ты думала, мы что, мёртвые?

Голос ниже.

Спокойный.

Он чуть проводит ладонью по спине, медленно, вниз и обратно, удерживая меня на месте.

— Тогда что, по-твоему, гонит кровь?

Секунда тишины.

Он чуть склоняет голову, и голос становится тише, ближе.

— Бьётся.

Пауза не нужна — он просто продолжает, так же ровно:

— Иначе.

Ладонь на спине замирает, потом снова сжимается чуть сильнее.

— Медленнее.

Короткий вдох.

— Тело холоднее.

Он говорит это без гордости.

Без объяснений.

Как факт, который не требует принятия.

Пальцы едва заметно двигаются по моей спине, ритм совпадает с ударами под щекой.

— Но живое.

Тише.

Почти в меня.

— Настолько, чтобы ты сейчас это слышала.