Хранители Академии. След Чайки

Глава 1. Круги на воде

Безмерно много есть причин и поводов,

Чтоб ненавидеть и, пылая злобою,

Вскипая, пенясь, проклинать!..

Но, знаешь, если говорить по честности,

То ненависть ничто – в сравненье с нежностью,

И нежностью душа сильна.

Она долго стояла на крыше небоскреба.

Точно ожидая чего-то – чего-то бесконечно важного.

Посидеть на парапете, свесив ноги вниз, как она любила, – даже мысли не возникло. Она стояла и смотрела в одну точку, и не могла сдвинуться с места, будто в точке этой должен был возникнуть смысл её жизни, и стоило лишь на миг отвернуться, закрыть глаза – он рассыплется прахом, подхваченный ветром.

А потом в ней, в этой самой важной в жизни точке, появился маньяк.

– Лина! – он откуда-то знал её имя…

Голос маньяка заставил вздрогнуть и отшатнуться. И чёртов парапет надломился, и она полетела вниз. Тут же всё вспомнила, но ничего не могла поделать…

– Лина! Нет! – донеслось вдогонку, и девушка развернулась лицом вверх, чтобы встретиться взглядом с серыми глазами. – Остановись! Замри!

Она послушно зависла в воздухе, забыв даже удивиться.

А через миг её плеч коснулись его руки.

Не увлекая вниз – лишь закружив безумной каруселью вокруг разгорающегося пожара внизу живота.

Впрочем, глаза, любимые глаза тоже пылали таким родным пламенем. В нём бушевало море страстей, со всей красотой и всеми монстрами, таящимися в неизведанных глубинах. А крепкие объятия обещали хранить от всего мира.

– Любимая?.. – в теплом голосе чудился вопрос. Не к Лине, как ей показалось. Он словно спрашивал себя самого. И сомнение это было понятным. Бесконечный, но такой краткий миг блаженного забвения минул, она вспомнила всё.

Вспомнила даже о том, причём здесь хомячки.

И о привороте, «зове чайки», внушившем ему любовь.

– Не спеши… – Лина едва заметно напряглась, отталкивая. Пока он – не человек, у него совсем нет выбора. Нужно ждать.

– Да… тороплю… прости… – он сам немного отстранился, пронзая дикой болью потери. Совершенно нелогичной потери – сама ведь отталкивала? Да и вот же он, совсем рядом, даже объятий не разомкнул – но между ними скользил холодный воздух, и прикосновения его резали и рвали в клочья. Не тело, но душу.

Кружение остановилось, они замерли в безликом мареве. Всё также глядя друг другу в глаза, но сияние в них остывало – ещё чуть-чуть и изморозь покроет радужку. По телу тоже ползли и ветвились ручейки холода.

{Зато вокруг разгоралось жестокое пламя, подступая с каждым биением сердца, – ещё немного и, обледеневшие, они рассыплются на миллион осколков}.

Её губы дрогнули первыми, а затем едва сдерживаемые слёзы вылились в озноб. Коротенькие волоски по всему телу поднялись, как иглы у испуганного ежа, хотелось свернуться клубком и спрятать нос, и никого не видеть, и бить молниями любого, кто решится потревожить.

– Ты совсем замерзла! – изумился Филипп и обнял крепче, заставляя захлебнуться ознобом – выдох получился рваным, судорожным, а лёд в душе растаял от пламени любимого и покатился слезами.

Горячие руки скользили по телу, обволакивая теплом, словно укутывая тёплым пледом.

– Прости… прости, я ничего не могу поделать… я люблю тебя, – шептали губы в волосы за ухом. – И я не хочу, чтобы это менялось… – жаркий шепот пьянил и кружил голову.

Только сейчас Лина заметила, что полностью обнажена, что и на Филиппе, её чудесном неманьяке, нет привычной серой хламиды, и её пальцы свободно оглаживают сильную спину. От этого она вспыхнула: сначала, мгновением раньше – загорелись щёки, а затем внизу живота взорвался жаркий клубок, отдаваясь искрами в глазах, разрядами на кончиках волос. Она пронзила дёрнувшегося мужчину тысячами маленьких молний, и зрачки его глаз расширились, оставив лишь узкий серый ободок.

– Люблю… – со стоном выдохнула она в его губы, отказываясь думать о чём-либо, чего-либо бояться.

– Люблю… – вторил Фил, проникая, сливаясь с ней, сжигая её и возрождая из пепла…

И слёзы счастья вились вокруг невесомым ожерельем, живым хрусталем, и мерцали далекие звёзды забытой вселенной…

***

Просыпаться не хотелось.

Как ускользающее покрывало, ловила Лина свой сон, куталась в него, плотно зажмурившись. Но виски холодили дорожки от слез.

Переплела и поджала ноги, обняла себя левой рукой, а правая – запястьем прижалась к переносице. Одна ладонь поползла вниз, оглаживая плечо, грудь, живот, вторая – скользнула вверх, путаясь пальцами в волосах, повторяя {его} прикосновения из наваждения. С беззвучным стоном она повернулась набок, сжимаясь в комок, всё ещё пульсирующий удовольствием и страхом проснуться.

Фиш умчался прочь уже давно…

Его терзания, не менее сладкие, чем её собственные, Лина слышала на грани сознания.

Общий сон. Это был общий сон…

Он был долгим, горячим, стыдным…

Желанным, безумным, нереальным…

Нереальным…

Закусив губу до боли, Лина заставила себя открыть глаза. И вздрогнула, зажмурившись на мгновение. Перед ней сидели лис и кошка, сидели так близко, что пламя Лисса переплеталось с разрядами, исходившими от Тан, больше не притворяющейся обычным зверьком – шерсть её была соткана из мерцающих нитей энергии, а глаза горели Лиссовым огнём. Хранители смотрели на Лину, не мигая, словно чего-то от неё ожидали.

– Что? – Лина потерла глаза и щёки, стирая остатки влаги.

Лисс посмотрел в небо, Тан покосилась в сторону. Проследив за её взглядом, Лина снова вздрогнула.

Мира не спала. Усевшись спиной к вразнобой сопящему лагерю, она что-то рисовала на холсте, довольствуясь мистическим освещением от полной луны. Лина поднялась, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить остальных, подошла к подруге и замерла за её плечом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

– Это было красиво… – шепнула художница.

Лина вздрогнула в третий раз. Не от того, что Мира услышала её приближение, – она и не пыталась таиться, – а от слов, произнесенных так мечтательно и отстраненно, словно девочка видела то, что случилось в их с Филом сне. Показалось, наверное. Не могла же Мира подсмотреть чей-то сон, просто сама Лина никак не избавится от навязчивых воспоминаний, и намеки на жаркую ночь ещё долго будут чудиться в каждом жесте и слове.

– Да, очень красиво, – неловко похвалила Лина рисунок подруги, слегка потрясая головой в попытке выбросить из неё неуместные мысли.

– Это вы… – всё тем же мечтательным голосом произнесла Мира, делая последний небрежный штришок.

Лина сглотнула.

А рисунок – дивная абстракция на фоне звездного неба: вязь золотых и серебряных линий, свивающихся едином вихре, и причудливая россыпь прозрачных бусин, – стал оживать, наливаясь холодным синим и жарким рыжим огнём. И читались в нём и парящие в невесомости слезы, и движения рук, и сплетения пальцев, напряженные линии тел и плавящие их поцелуи, дорожки слёз и приникающие к глазам губы, и вихри волос, и тающий стон… И дрожь жаркого выдоха…

Щёки Лины опалило румянцем, а в горле пересохло.

– Это было красиво… – повторила Мира.

Как же много видит «читающая в душах»? Ведь так назвала её Дай-Ру?

– Иди за ним, – прошептала художница, не меняя тона, и Лине показалось на миг, что девушка спит. – Ему плохо…

Встрепенувшись, Лина прислушалась: отголоски мыслей Фила были так мрачны, что впору было цеплять на шею камень и топиться. Рядышком друг с другом, не размыкая объятий.

– С ума сошёл! – выдохнула она и сорвалась с места, не задумавшись о закрытой двери.

Впрочем, дверь открылась прежде, чем её коснулась рука, выпуская несущуюся на крыльях ветра девушку. Холодной змейкой в районе затылка скользила мысль:

– Только бы успеть…

***

Тёмная вода мерцала, отражая свет далеких звёзд.

А я сидел на камне, на берегу камышовой заводи. Камень был тот самый, который помог бы решить все проблемы. Рядом ещё росло хиленькое деревце, но для коротышки меня и такого хватило бы. Верёвки только не было, а возвращаться за ней – и приближаться к занозе на расстояние ближе ста шагов – да я сгорю по дороге. От стыда. Ха-ха.

«И даже не рассмеяться демоническим смехом! С моим-то хомячьим голосом только писк комариный глушить», – рвотные позывы я сдерживал с превеликим трудом.

Хороший выдался сон, в общем. Забыть бы его, как все предыдущие…

А проснулся я от того, что нечто твердое и горячее впивалось в мои ребра. Нечто такое, чего никак не могло быть в той невесомости, в которой кувыркались мы с прекраснейшей и невероятнейшей. О, да, это было сказочно – слов нет. Всякий предыдущий опыт стирался в пыль и труху от одних лишь пробирающих током прикосновений. Ощущения оказались такими острыми, вышибающими дух, что до сих пор ещё отзывались нервно-сладостной дрожью по телу. Словно я погрузился в шаровую молнию, и она сочла возможным лишь обласкать меня, почти не убивая.

Я истерично рассмеялся: – «Любовь с шаровой молнией! Хах, – простонал, утирая слезу, – будь я там в своём нынешнем виде, был бы наэлектризованным меховым шариком, то-то Мурхе повеселилась бы».

Так что любовь с хомяком – покруче будет, чем с какими-то там шаровыми молниями. Да ещё и не с обычным серогорбым хомячельником, – а с целым мутантом. Размером с сосновую шишку, правда, но это мелочи.

Мелочи. М-да.

Так вот, ха-ха, в ребра мне впивалось не что иное, как сосок!

Да-да!

Твердый, набухший, пышущий жаром сосок!

А сам я весь растекся, распластался по прекрасной округлой груди, взбивая лапами её, как подушку, любовно разминая, как пышное тесто на булочки, пуская слюни и…

«Бр-р! Надеюсь, только слюни!» – я слишком явно представил себе существо, расплывшееся по девичьей груди, и меня всё-таки вывернуло в чёрную водичку – кусочки булочки, сожранной мною за поздним ужином, ажурненько закачались в расходящихся кругах на воде.

Могу представить, с каким омерзением посмотрит на меня Она, когда проснется и услышит, о чём я думаю.

А если это был общий сон?! А твердый, горячий сосок и тяжелое прерывистое дыхание спящей Мурхе, и голубоватые разряды, гуляющие по её телу, как и в наваждении, – явное тому подтверждение… Тогда уж точно – впору вешаться или топиться, потому что посмотреть ей в глаза я просто не смогу…

Шивровы человеческие мечты!

Шивров сон!

Сладостный, жаркий, просто волшебный, чтоб ему не присниться!..

Как же я ненавижу себя, а ещё больше – Шеннона!..

Павлин-мавлин – перья распустил! Герой-любовник трепетный!..

Идиот!

Вот он кто!

Вот кто я…

Просто – идиот.

Было бы куда проще, утопись я к мурховым бабушкам ещё в ванне с минералкой, на втором этаже таверны «Кавачай»…

Но!

«Не дождутся! – выдыхаю, яростно раздувая ноздри. – Слишком много дел, от которых мне нельзя бежать!»

Подлый мошенник Волкано, который роет землю носом, чтобы подгадить деду, – он идет по головам всех, оказавшихся рядом. Он опасен и для мамы с мелким – результатом запретного эксперимента, – и для Дайра… для Дай-Ру, которую завистливый гад ну никак не обойдет стороной. И для самой Мурхе, стоит ей попасться Главе Совета Магов на глаза без прикрытия паука или инумбраты: двоедушие – это «такая тема для исследований»! Да её даже с дедом наедине оставлять нельзя, он тоже тот ещё исследователь. А Тройль, который привел сюда Волкано… разве он умолчит о необычной девчонке?.. Да ни в жизни!

Так что трусливо сдохнуть, чтобы удрать от проблем, я не имею права. А значит нужно засунуть память о сегодняшней ночи куда поглубже, взять себя за шкирку и встряхнуть…

***

– Не вздумай! – донесся до меня истошный вопль Мурхе.

А через миг прилетела и она сама – растрепанная, взвинченная, волосы сверкают разрядами, а глаза горят неистовым огнём…

Красивая – до боли в коленках.

Схватила, едва кости не переломала, и давай трясти, чуть мозги наружу не вытряхнула (о, да, будьте осторожны в своих желаниях!). Неплохо было бы, если б сон из памяти вытрясла, но фикса пернатого мне, а не такую удачу.

– Послушай! – кричала она, а я любовался её безумными глазами, словно в первый раз вижу.

Или в последний…

– Мне всё равно, кто ты! Да и сама я, помнишь? Я сама – не нормальный человек, меня даже нет вовсе! – она несла какую-то несусветную ересь, кусая губы.

Губы, которые недавно дразнили меня и ласкали.

– Если не получится с твоим телом, – придумаем и для меня какую-то крысу-Ларису. И будем – два странных зверя! Два сапога пара и всё такое… – она запнулась.

Кажется, представив любовь хомячка-мутанта и крысы-Ларисы, потому что дрогнувшим голосом она добавила:

– У нас будут наши сны…

М-да.

«Спокойно!» – я всё же взял себя в руки.

Или в лапы, фикс с ним.

Взял в лапы себя, и попытался взять и её. Закаменев лицом морды и игнорируя крамольные воспоминания.

«Придумаем что-нибудь», – проворчал я, а из глубины души поднималась какая-то неизъяснимая нежность, заволакивая сознание, застилая мутной пеленой глаза.

Старею, стаю сентиментальным.

А она всё-таки – совсем-совсем мурхе. Соглашаться на такое, мириться с таким, радоваться бредовейшим отношениям…

Да ни один нормальный человек...

... Я – не нормальный человек…

«Шивр! – я схватился за голову, уже без отчаяния, скорей уж с какой-то обреченностью. – Лина, скажи мне, а что думает обо всём этом Глинни?»

Осознание вылилось ведром воды на загривок. Холодной и мерзкой, как воде и положено. До сих пор я даже не задумывался, но и в снах, и в мыслях моих присутствовала лишь та Мурхе, которая Лина. А Мелкая…

Вот именно – мелкая!

Она, как младшая сестрёнка со своими заморочками, с детской любовью подглядывать или вмешиваться во взрослые дела.

Люблю ли я её, как Лину?

Да нет же! Нет! Мне она видится всё такой же маленькой девочкой, сестрой, которой у меня не было. Так я относился к ней, когда был человеком, и такое же отношение сложилось и теперь, когда я знакомился с ней заново, ещё не понимая, кто я сам. И в тоже время меня ничуть не смущало её присутствие в голове Лины… или, если уж смотреть в глаза истине, присутствие Лины в голове Глиннтиан, в её маленьком и слишком красивом теле. Я отнюдь не один раз откровенно любовался этим телом, считая саму его хозяйку ребёнком. Собственно, даже не думая о ней…

Да я ужасен, фикс ощипанный меня разбери! Я просто кошмарно омерзительная скотина!

Как может Лина меня любить?

Разве что она сама…

Сама она тоже не спешила отвечать на вопрос о Глиннтиан, углубившись в себя.

Впрочем, я наконец-то понял, почему Лина заговорила о крысе и странных зверях. И понял всю патовость ситуации с поисками моего тела. Даже будь я человеком, они, связанные волей слепого рока или нелепого случая, – являются ли они одним целым? Да, они не сошли с ума и не убили себя за эти три года – во многом благодаря деду и его пауку-подавителю, урезавшему им возможности эффектного самоубийства, – но можно ли быть уверенным, что им не сорвет крышу в дальнейшем?

И если я всё же стану человеком, как я буду смотреть в эти глаза, понимая, что где-то из них на меня смотрит Глинни – маленькая грустная девочка, в которой я всегда видел лишь сестру?

Мысли носились, как при пожаре, я сам едва улавливал суть их метаний, понимая только, что всё куда сложнее, чем мне казалось, когда я присматривался к призывно шепчущей воде и камню, или к хлипкому прибрежному деревцу, сетуя на отсутствие верёвки.

«Как ты думаешь, – попытался я связать слова в резонный вопрос, – а в твоём мире… если там могли сохранить моё тело, то есть ли шанс»…

Я не закончил мысль, Мурхе и так меня поняла.

– Нет, – она дернула щекой и поморщилась. – Я – обычная. Ни усиленной регенерации, чтобы выжить после падения, ни таинственности или намеков на инопланетное происхождение для того, чтобы заинтересовать государство. Коматозников оно содержит первые полгода, а дальше дорогое лечение ложится на плечи семьи, с настойчивыми рекомендациями прекратить мучения. Особенно, если тело сильно пострадало от травм. – Девушка хмыкнула, но как-то невесело: – Я в теме. Когда я в коме валялась малая, родители все полгода копили деньги, чтобы поддерживать меня, пока я не определюсь с тем или этим светом…

«В коме? Почему в коме? Когда?»

– Да так… – она хотела отмахнуться, кажется, но вместо этого поднесла правую руку к лицу, скрючив пальцы на манер птичьей лапки, и я заметил четыре чёрных точки между большим и указательным пальцами, как следы от укуса.

Наморщив лоб, я припомнил, когда впервые их увидел: тогда я в самом деле укусил её, правда, за палец, и от того укуса не осталось и шрама, а вот точки так никуда и не делись.

«Что это?» – в тот раз Мурхе не стала объяснять, откуда у неё эти следы, а больше мы о них не вспоминали.

– Они появились у меня, когда я впервые повстречалась котомолнией…

«С кем?»

– С Тан… с Тандеркэт, – упомянутая высунулась из плеча Мурхе рядом со мной, ощутимо электризуя мою шерсть, и хрипло мяукнула. Я даже подпрыгнул, да и Лина удивленно покосилась на Хранительницу, которая, кажется, впервые за всё время подала голос, помимо электрического треска.

Кошка, словно смутившись, сморщила нос и втянулась обратно в плечо хозяйки, лишь усы остались торчать снаружи, но и они исчезли, когда я обратил на них внимание.

«С ней? – со смешком уточнил я. И почесал свой затылок. Ногой. – Если мне не изменяет память (а она только этим и занимается последние три года), то с Тан ты встретилась позже, на Полигоне. Или…»

– Да, – Мурхе перехватила мысль до того, как я её сформулировал, – эти знаки появились у меня ещё до того, как я оказалась здесь. Меня в детстве приласкала шаровая молния, или это я её приласкала, – усы снова высунулись из плеча и игриво застрекотали разрядами. Девушка протянула к ним руку, и разряды потянулись к тонким пальцам.

Я не к месту вспомнил, как прошивали эти разряды мою кожу – во сне.

– Мы сначала довольно мило сюсюкались, – продолжала героиня моих снов, – а потом она меня цапнула. А может, она меня цапнула сразу, а сюсюкались мы уже во сне. Вернее, в коме. Почти полгода я провалялась в больнице, и врачам никак не удавалось меня «разбудить». Родители готовились поддерживать меня долго и нудно, потуже затянув пояса, а я взяла и проснулась на Новый год, за две недели до окончания срока гослечения. Шокировала врачей, немедленно потребовав мандаринку и подарок. Мы шутили потом, что я просто ленилась и притворялась. А к празднику решила: хватит дрыхнуть, мандарины без меня съедят!

Я улыбнулся, но тут же нахмурился:

«А почему «затянув пояса»?

– А, – девушка поморщилась, как на кислятину, – каждые полгода содержание коматозника становится дороже.

«Что за дикость?»

– Зато первые полгода лечение полностью бесплатно. Операции, лекарства, процедуры, всё – за счёт государства. Мы его называем гослечением. Но если надежды нет, например, через полгода комы, то государство мягко рекомендует родным не мучить душу – или что там не хочет возвращаться к жизни. В смысле, больного переводят на платный режим. Если родственников нет – так вообще сразу отключают. Да и для родственников рекомендации становятся всё жестче через каждые полгода, то есть сумма на лечение удваивается. Поддержку коматозника десятилетиями могут позволить себе только магнаты, а простые смертные уже через полтора года кладут на полку зубы. Иногда почки, или другие органы.

«С ума сойти…»

Хотя какая-то логика в этом была, хоть и извращенная.

«Думаешь, твои…»

– Вряд ли, им малых нужно поднимать – брата и сестру, близняшек, – лицо Мурхе на миг просветлело и снова стало хмуро озабоченным: – Только на них и надежда, что не дадут родителям отчаяться из-за меня.

«Да, это хорошо, что у них есть ещё дети», – у меня не было ни брата, ни сестры. И я понимал деда – мама его растерзала бы, если бы не я, а затем мелкий, в которого она вцепилась хваткой филина. У нас вообще туго с рождаемостью, особенно у магов. Такие семьи, как у Глиннтиан или ри-Зорхира (у того вообще аж три брата и две сестры) – редкость.

– Наша семья тоже считалась многодетной, – ответила на мои мысли Лина. – У нас чаще всего пара детей, больше – считается плохой приметой.

«Почему?»

– Говорят, «пятеро детей в семье – к войне».

«Бред какой!»

– В этом тоже есть своя извращенная логика, Фил, – Лина тяжело вздохнула.

«Странный у вас мир… – я задумался, пытаясь его представить. А затем спохватился: – Но, если бездушное тело без родственников добивают через полгода, то нечего и надеяться, что мы меня найдем?»

Я, нехотя, примерился к предложению Лины насчет крысы, словно пробуя на вкус. Вкус оказался поганенький.

– Нет, с тобой как раз шансы довольно высокие. Регенерация – раз, голубая кровь – два, непонятно откуда взявшийся тип без кодов, чипов и документов – три. Тебя точно примут за пришельца. Уже приняли, в смысле, наверняка, – вряд ли она была так уверена в своих словах, но старалась звучать очень убедительно. – Я, конечно, не знаю, сколько времени по протоколам всяких НАСА положено хранить тела инопланетян функционирующими, но смею надеяться, что достаточно. Главное, чтобы ты не помер сразу. И что хранят тебя не в морозилке.

«Хм» – я не стал акцентировать на новом слове, ясно же, что всего мне всё равно не понять.

***

Лина замолчала. И так лишнего наговорила.

Мысли Фила без того порой скатывались в отчаяние и полны были сарказма в отношении себя самого, и это ещё хорошо, что он не читал её собственных мыслей – точно утопился бы. Но сначала утопил бы её, чтоб не мучилась. Эвтаназия, всё такое…

И Глинн ещё не отзывалась.

Даже на высказанную неожиданно для самой Лины идею с переселением в крысу – Мелочь так и не высунулась. То ли не слышала, впав в глубокий аут после непристойных снов, то ли… боялась спугнуть удачу?

«И что же Мелкая? – оформил четкий вопрос Фил. Он тоже думал о Глинни. Вспомнил в кои-то веки. – Она всё ещё меня любит? Вы там не поубиваете друг друга из ревности?»

Вот же! Неисправимый и наглый герой-любовник!

– Нет! – получилось резковато.

«Что нет?» – осторожно уточнил «горе-любовник» через тягостную минуту жужжащего его мыслями молчания.

– Не любит. Она никого не любит. Зато заверяет, что не станет мешать нашему светлому чувству. И ещё – она не хочет меня отпускать.

«В смысле?»

– Даже если бы у меня была возможность покинуть её тело, она – против. Хотя я, кажется, нашла один вариант, на который она может согласиться.

«Какой?» – заинтригованно шевельнул усами Фиш.

– Тебе не понравится. – Лина нахмурилась и добавила про себя: – «Да и мне как-то не особо».

«М?»

– Её может устроить вариант с тобой хомячком и мной крысой-Ларисой.

– Неправда! – наконец-то соизволила вынырнуть Мелкая. Но Лина чувствовала нехватку искренности в этом порыве.

А может, считала должным её чувствовать.

«Правда, – ответила она своему «второму я». Мысленно. Всё равно язык не слушался – от волнения Глинни полностью перехватила власть над своим телом. – Мой Дар в крысу не поместится, как не поместился Лисс в хомяка, и ты так и останешься магом с двумя Дарами. Даже с тремя – видела же Ники в нас третьего, спящего, хранителя. Разбудишь его и станешь абсолютной легендой, как и хотела. Ну а мы с Филом, будем твоими волшебными зверьками. Фамильярами. Если не надумаешь скормить нас коту Сенсею».

– Вот вообще ерунду несешь! – Глинни сорвалась на крик, захлёстывая эмоциями и соседку, и ошарашенного такой экспрессией хомячка. – Вы найдете тело для Фила и будете жить счастливо! А я спрячусь глубоко-глубоко! Я, правда, не буду мешать! И тоже буду счастлива, честно!..

«Это ты ерунду несешь, девочка! – Лина с удивлением ощутила, что Глинн искренне верит в свои слова, и поспешила её разубедить: – Ты пока слишком юна, но уже успела обжечься и поставить крест на себе, как на полноценном человеке. Только это когда-то пройдет. Ты не цундэрэ, чтобы прятаться от мира в тёмном чулане, – можно было не бояться, что Глинн не поймет слов чужого языка, она-то имела полный доступ к мысленным образам Лины. – Ты жизнерадостная и бойкая. Ты забыла уже, с каким удовольствием ты промышляла Тенью? А я хорошо помню твой восторг от самостоятельных, никем не запрещаемых действий. Поверь мне, взрослой и умудренной жизненным опытом: так для тебя было бы лучше всего».

Что подразумевала Лина под словом «так», тоже не нуждалось в объяснении. Но Глинн, рыдая, отказывалась принимать вероятность ухода Лины из «их тела». Ни в крысу, ни в хомячка, ни, тем более, в человека. «Тем более» – добавляла сама Лина, потому что при этом, скорей всего, Тан уйдет вместе с ней, лишив Глинн мечты стать самым знаменитым магом в мире и утереть нос родителям.

Не то, чтобы Лина замечала за собой склонность к жертвенности, но данный компромисс, хоть и имел смутный неприятный запашок, казался уместным.

Вот только Глинн стенала и плакала, вводя бедного Филиппа в дикий ужас – до сих пор ему не приходилось видеть слёз своей Мурхе, и теперь он понятия не имел, как её утешить, хоть и пытался, забыв о собственном душевном раздрае. Лина тоже не представляла, что делать с этой истерикой.

Самым странным было то, что Глинн одинаково боялась всех вариантов, ничуть не выделяя злополучный «тем более».

Просто боялась её потерять?

Неужели, в самом деле, так привязалась к соседке по черепу, что не представляет жизни без неё?

Неожиданно.

Лина всегда понимала, что занимает чужое тело, но в основном… забывала об этом, что ли?.. Просто жила, частенько разговаривала с юной подругой, подтрунивала над ней, учила её. Училась у неё. После того, как они примирились и немного притёрлись друг к другу, разногласия, если и возникали, были скорее шуточными, Лина умело срезала острые углы, Глинни делала то же самое со смехом. Их сожительство в «коммунальном» теле совершенно не напрягало. Даже жалобы мелкой на то, что Лина не дает заводить шашни с парнями – были чистой воды кокетством. Глиннтиан, обжегшись в своё время, вовсе не стремилась с ними близко общаться, скорей уж пыталась подсунуть парня подруге. Зато гордилась делами Тени, её тихой славой среди горожан, и совершенно наплевательски смотрела на статус опасной парии в Академии. Собственно, им – статусом этим – она тоже гордилась.

Три года общения душа в душу. В прямом смысле слова. Три года прорастания друг в друга, сплетения привычек и интересов. Они не слились воедино, не стали они и одинаковыми, но «звучали» их души на диво слаженно…

– Вот! – Глинн так резко успокоилась, что Фил заподозрил её в наглой симуляции. Да и сама Лина, не сиди она в той же голове, что и Мелкая, в жизни не поверила бы, что только что в этой душе бушевал ураган отчаянья. – Вот! Видишь? Сама понимаешь всё. Нельзя нам расставаться! Мы уже одно целое!

«Но ты же не любишь Фила», – этого мелкая тоже скрыть не могла. Или не пыталась.

«Ничего, – на сей раз Глинн ответила мысленно. – Сама говорила: я никого не люблю. Правда, ты ошиблась – я люблю тебя, – мысль прозвучала дико, и мелкая, сама ощутив это, зафыркала: – Не-не, не бойся, я к тебе в сон приходить не буду. Там у тебя другой властитель дум».

Фил, счастливо отдыхивающийся после истерики «своей занозы», развалился на её плече, порой подрагивая при особо ярком воспоминании. Да уж, досталось ему сегодня, то красочный сон и неприятности пробуждения, то вот – слёзы и стенания Мурхе. И ведь даже обнять её невозможно, чтобы утешить. Пытаясь забыть о пережитом кошмаре, бедняга старался думать о чём-то другом, и снова зацепился взглядом за отметины от призрачных зубов «котомолнии».

«Стоп! – он взвился на плече, протягивая лапы к правой руке девушки. – Подожди! Это ведь метка посвящения стихии. У меня тоже была – небольшой след от ожога, в форме лисьей морды. На правом плече. И «был» – слово ключевое. Ты что, правда, получила эту метку в детстве? Ты – Лина – получила её в детстве? Еще там – в своём мире? Но откуда она тут?..»

– Она проявилась после того, как Лине приснилась её «котомолния», через пару дней после переселения в музей, – ответила ему Глинн. – Я думаю, её душа проросла в этом теле. Мы даже внешне изменились, особенно в последнее время. Волосы вот. Глаза ещё. У меня они были каре-зелёными. И «были» – слово ключевое. Сейчас, вон, каре-жёлтые, даже золотые. Ты – такая же хозяйка этого тела, как и я, Лин.

Перейдя на мысленную речь, Глиннтиан добавила:

«В конце концов, если бы ритуал приворота не удался, я бы погибла. Так что я тоже – потерянная душа. Как и вы двое. И нечего даже думать о всяких крысах!»

И закончила вслух:

– А Фила мы найдем, я уверена. И вообще, идем спать, а? А то нас скоро Тенью называть будут за тёзок под глазами.

***

Уснули быстро, сказалась усталость после безумного дня. Но поспать толком не удалось. Мурхе дёрнулась так, что я, устроившийся в районе её ключицы, свалился на спальник.

– Идмира! – донесся до меня, барахтающегося в Занозиных волосах, хриплый смутно знакомый голос. – Скажи мне идмира!

«Я брежу?»

Мурхе коротко зевнула, шмыгнув носом, и окончательно убедила меня, что у меня бред.

– А-aш-эм-эс, ноль-ноль, ноль-ноль, – забормотала она, потирая глаза, – девять-семь-восемь-восемь, вила-сол-ноль-три, один-три-два пять-четыре-шесть семь-семь-семь.

О…

Это же ид мира. Координаты…

Я выпутался из волос Занозы и с ненавистью посмотрел на Ворона, нависшего над нами. Он, конечно, заявлял вчера вечером, что координаты должны от зубов отскакивать, даже если среди ночи разбудить и спросить, но я наивно полагал, что это была образная фигура речи.

А вот Мурхе действительно ответила спросонья. Очень основательно вчера зазубрила.

Но я тоже его помню, так что нефикс!

– Молодец, – похвалил скиталец, – надеюсь, твой Филёк тоже помнит. Но проверить увы не могу.

Что? Филёк? Да он вообще страх потерял?! Этот! Этот грачик!

Гшивр!

Вчера, когда Док с мамой уехали, я отчетливо понял, почему Ники периодически удирает от своей «половинки».