Хранители Академии. След Чайки

ГЛАВА 10. Тайны с хвостами

Королева крысявок. Единственная дочь старых друзей…

Правда, был у них ещё и сын, уверенный, что они погибли по глупости. Воспитанный старухой-кормилицей, он так и не узнал, чем в юности занимались родители. И все-таки он, сын блестящих биологов и генных магов, веривших в разум всех живых существ и поплатившихся за это жизнью – нормальной человеческой жизнью, – стал генным магом.

Мальчику было чуть больше года, когда Леон Кройзис с сокурсниками выехали на практику. С ними подались и его друзья, Тристан и Кармина. Ребенка оставили на кормилицу.

– Зачем вам ехать к Грохомским пределам? – спросил тогда Леон. – Вы ведь не боевики.

– За компанию, Лео, – смеялась Кармина, – Ну и, может быть, получится погледеть на грозных грохомских монстров в естественной среде.

Поглядеть, как же…

Сейнаританн граничил с Грохомом по Ральскому горному хребту, вечно снежному, с неприступными склонами скал. Теплолюбивые твари преодолеть его не могли, жарким летом разве что иногда атаковали перевалы. А вот Грохомский дол – долину между Северным и Северо-Западным Ралом – был нашей вечной проблемой. Перерезанный системой каменных укреплений, снабженный магической защитой Дол требовал постоянного контроля, ибо плодящиеся и голодающие в своей пустоши двухметровые монстры, рвались на зелёные просторы до десяти раз за месяц. Высокая трёхслойная солида, протянувшаяся сплошной стеной до уровня окрестных гор, часто была черна от атакующих крылаток, рождавшихся в бессчётных множествах, когда у грохомских монстров намечались «великие миграции». Мигрировали они в основном в другой лучший свет – замороженные, сожженные или расплющенные магами застав.

Отражение таких атак считалось лучшей практикой для боевиков тогда уже лет тридцать – после окончания двухсотлетней войны. Конечно, по мнению Леона, теоретикам в этой яме мира делать было нечего, но Тристан был морозным водником, а мороза твари не любили, так что за ребят особо волноваться не приходилось. Главное, чтобы в гущу не лезли. Но кто же их в гущу впустит?

Наивный.

Кармина, слабый воздушный маг – впрочем, «слабый» и «воздушный» очень часто выступали синонимами, – прекрасно умела рассеивать заклинания. Ну, прямо, как мелкая заноза в одном месте, Глиннтиан, – Леон ри-Кройзис дёрнул щекой.

И как-то глубокой ночью, когда застава мирно спала, – по ночам монстры отсыпались, на новые территории не претендуя, – друзья перелетели пять стен фортификации и, рассеяв солиды (частично, лишь бы пролететь сквозь них), перебрались в спящую пустошь. Записка, оставленная на столе в их комнате, гласила, что ребята верят в разумность тварей Грохома и собираются установить с ними контакт. И на всякий случай просят позаботиться об их маленьком Герри.

Восторженные идиоты! Глупцы!

Впрочем, после своей смерти они бранили себя не менее усердно, чем сам Лео.

Когда бойцы с заставы прорвались через ошалевших от такого «гостинца» монстров, от юных натуралистов не осталось ничего. У Лео от отчаянья едва не случился срыв, но в огненный вихрь, возникший вокруг него, вдруг ткнулись прохладные сгустки знакомой энергии, немного остужая горячую голову. Он без сил опустился на выжженную землю, вспомнив о просьбе друзей позаботиться о сыне.

Перечитывая на следующий день, перед отъездом с заставы, последнее письмо друзей, он обратил внимание на коряво, явно впопыхах, нацарапанную карандашом приписку:

«И не бросай наших крысявок, пож…»

О крысках-мутантах, очень смышленых и выносливых творениях друзей, Лео подумал бы в последнюю очередь. Крысявок было четверо. Маги-создатели относились к ним едва ли не как к детям. Маленькие проныры были их глазами и ушами, а также милыми пушистиками, хвостатыми прелестями и мохнатыми солнышками Кармины. Видно она и озаботилась о судьбе тварей, «если что-то пойдет не так». В клетках крысявки задерживались лишь на время переездов, а так шныряли по округе, тут же являясь на зов умиляющихся создателей.

Обхватив руками голову и порвав на себе волосы, Лео Кройзис всё же не посмел отказать в выполнении последней воли погибших друзей, и с тайной надеждой, что твари не откликнутся, позвал их. Отнюдь не ласково, надо сказать.

Но все четверо – двое трусливо жались за первой парой, но шли – выбрались из-под шкафа и безропотно упаковались в клетку.

И только в Столичной Академии, куда вернулись боевики с практики, друзья, сумевшие переселиться в свои создания, вышли на контакт с однокурсником Яном ри-Туманисом. А уже тот научил общаться с ними и самого Леона.

Хомяк давно спрыгнул за диван к Шере, а ректор Академии Магии при городке Кантополе погрузился в воспоминания юности.

Вторая пара крысявок со временим обзавелась потомством, потом ещё и ещё, пришлось даже магически регулировать их «плодородие», иначе они рисковали заполонить весь Сейнаританн, как грохомцы – свои пустоши.

Лео попытался создать тела для друзей, но тогда у него не было ни опыта в тонких генетических исследованиях, ни лаборатории, найденной относительно недавно, да и материал – обычно генетики делали запасы собственной крови – скоро закончился. Сами друзья от участия в создании более подходящего вместилища для своих душ отказались, слишком хорошо знали о сложности такого дела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Так и коротали свой век в крысиных телах. Сначала они, казалось, тяготились этим, лет пять почти не общались с Лео, бродили по окрестностям, наведываясь лишь изредка. О сохранности их беспокоиться не приходилось – даже в телах крысявок друзья сохранили магические способности, и от кошек и прочих хищников ловко прятались или отбивались. Потом вернулись к Леону и привели за собой стаю – около сорока крысявок. Лео, ужаснулся – неужели дети?! – но друзья заверили, что потомство не их. Сами они не рисковали продолжать свой род, не зная, что было бы страшнее, родить смышленую, но неразумную зверушку, или разумное, но запертое в теле животного существо. Для сына они оставались трагически погибшими, искренне считая, что так лучше для всех. И лишь изредка Леон ловил Кармину, наблюдавшую за парнем, которого после окончания АСЭФ, он пригласил к себе преподавать генную магию.

Больше шестидесяти лет потребовалось Тристану и Кармине, чтобы рискнуть завести ребёнка. Шера родилась совсем недавно, ей не исполнилось ещё и семи, но девочка росла крепкой и смышленой, а к трём годам проявила недюжинный талант не только в магии, но и в управлении серохвостой стаей. Если самим создателям приходилось своих подопечных убеждать, то Шеру твари обожали, в прямом смысле слова, берегли как зеницу ока, и слушались малейшего желания. Да и она их любила и заботилась о каждом, каждого слышала и через каждого могла осязать мир.

Так что три года назад, уверившись, что их девочка вполне самостоятельна и ничуть не тяготится своим разумом и внешним видом, друзья – трухлявые пни по крысиным меркам, но вполне цветущие на «вид и ощупь» – выразили желание «пожить для себя» и подались в дальнее странствие. Сначала вести от них долетали до Академии, но они становились всё более редкими, а в последний год совсем прекратились. Леон надеялся, что они просто забрались слишком далеко, и гнал мысли о печальных возможностях. К тому же Шера уверяла, что почувствует, если с ними что-то случится.

Через год после отъезда родителей Шера провозгласила себя Королевой крысявок, а по Академии поползли слухи о Братстве серых теней. Эта банда невидимок стала незаменимым подспорьем для ректора ри-Кройзиса, с головой ушедшего в создание подходящего вместилища для ощущавшейся в маленькой воздушнице души его внука. Шера сообщала ему о важных событиях на территории Академии, Дайр пресекал опасные выходки студентов, Жюли ри-Шайнталь взвалила на свои хрупкие каменные плечи всё остальное.

Всё это время ректор хранил тайну происхождения крысявок и Шеры в частности, как и обещал своим друзьям. Даже Жюли, знавшая о тайных помощниках ректора, не представляла, что по сути она является невесткой Королевы крысявок.

Геррита Тройля Шера невзлюбила с первой встречи, отчасти из-за его опытов, отчасти из солидарности к Жюли, которая частенько поминала Тройля злым тихим словом. Вряд ли Шера именно ненавидела его – имей она такое желание, могла и убить, причём так, что никто не подкопался бы. Но юная Королева была добрым существом, и досаждала братцу мелкими кознями: освобождала подопытных тварей, уничтожала записи, воровала реактивы и носки – не своими лапками, конечно. Арсенал пакостей у магически одаренной и имеющей сотни подручных Крысиной Королевы был обширен. Но со временем война обострилась, и теперь уже сам Тройль, не слушая запретов пообещал от крысявок избавиться. Леон попросил помощницу умерить пыл, и дать генетику остыть, но Шера впервые на его памяти не согласилась, заявив:

«Он первый начал! Выгоните его, мессир!»

Ректор смутился и сказал, что клялся его родителям, своим погибшим друзьям, позаботиться о нём.

«Он явно взрослый мальчик и давно уже сам способен о себе заботиться, – фыркнула крысявка, скрутив хвост в не самый приличный знак. – Но раз уж вы не можете его прогнать, мессир, не мешайте это делать мне. Всё равно ведь не дружите с ним».

«Моя дорогая, если он разозлится, он действительно откроет на вас охоту» – припугнул Леон ри-Кройзис.

«Мы обойдем любые его ловушки, мессир! Пусть открывает!» – хищно возразила Королева Шера.

А уж знает ли она, что Геррит Тройль – сын её родителей, и что было бы – если бы она это узнала, ректору Академии даже думать не хотелось. И сообщать об этом кому-либо из них явно было поздно. Да и слово давал, что никогда никому не расскажет…

Из задумчивости ректора Академии вырвал голос Влада:

– Слушайте, самбоди понял, почему парень бормотал в бреду именно об эонах лет?..

– Видно повторил мои слова… – Леон ри-Кройзис помотал головой, стряхивая грустные воспоминания, и возвращаясь к ещё более непростой действительности.

– Твои? Когда это? – Ворон наморщил лоб.

– Так сегодня… – ректор потёр глаза, в них будто песка сыпанули, – когда вы об удалении сердца без стазиса говорили…

– Ты разве что-то сказал об эонах? – Ники тоже озадаченно наморщила прекрасный лобик.

– О боли, испытанной душами, когда гневный Творец разорвал их на части и разметал по мирам. Эоны лет тому… – Леон медленно повторил то, что пришло ему в голову, когда Ники размышляла о потере, от которой страдает его внук.

– Да ты романтик, Лёнь, – восхитился Влад. – Но – ты этого не говорил.

– Я… этого не… Я только думал?..

Заинтересованные взгляды скрестились на мальчишке.

А за диваном Королева Шера и неизвестный науке зверь замерли, глядя друг другу в глаза. И растворяясь друг в друге…

***

«Кто вы такой?» – мелодичный, но строгий голос. В голове. Странное чувство.

Крысявок в комнате собралось много. Они кишели у каждого лаза, борясь за право посмотреть на гостей ректора, и ничуть не интересовали меня. Хоть и тревожили – слух и обоняние просто взрывались от излишнего множества ощущений. Но витал во всём этом букете один тонкий запах, не дававший покоя и отвлекавший от попыток разобраться в себе в частности и во всём случившемся в целом. Потом ко всему добавился шум на краю сознания, тихий шепот, сводящий с ума, и думать ни о чём более уже не выходило.

Зато, когда я услышал голос, я уже знал, чей это запах и чей шепот.

Я обернулся и взглянул на Неё. Она была одна – вокруг не толпились крысявки, не пытались высунуться вперёд. После Её ко мне обращения показалось, что всё внимание стаи вдруг сосредоточилось на моей шкурке, я невольно поежился – очень уж оценивающим было это внимание. Но волновала меня исключительно Она.

Чуть крупнее других крысявок, с блестящей кофейной шубкой, длинным гибким хвостом и большими, немного прищуренными глазами, выдававшими хитринку, Она была совершенна. Мне резко стало не по себе от своего бестолкового мутантского вида. Вон, даже ректор тушкано-хомяком обзывался, так и не сумев определить, что же я такое.

Я же и вовсе терялся с ответом. Прозвище Фиш казалось мне особенно глупым, а называться Филиппом Шенноном я уже не имел права. Ведь я точно не был им теперь.

Да и вообще вопрос стал животрепещущим – я снова понятия не имел, кто же я на самом деле.

Вместо ответа я предпочёл задать встречный вопрос, приправив его совершенно искренним «Прекрасная леди».

И, что самое странное, крысявка тоже растерялась. А потом немного сконфужено и весьма скромно для таинственного лидера Серой братии сообщила:

«Шера».

Я спрыгнул с дивана и замер пред Нею.

Мне было мало имени, я хотел знать больше, я хотел знать всё о Ней…

И чужие мысли и образы стали всплывать в голове словно сами собой. И я не сразу понял, что это не Её мысли, но что Она тоже их слышит и видит, и не менее меня ошеломлена…

«Тройль – мой брат? Это же просто… чудовищно!» – расстроено прошептала Шера.

Я сделал пару шагов вперед и обнял Ёё. Маленькую девочку, одинокую и запутавшуюся.

Королеву Шеру.

Сестру Тройля.

С ума сойти!

***

«Почему вы не сказали мне, что мои родители – люди?!»

Долго унынию она не предавалась, встрепенулась, крепко сжала мою лапу, одарила таким благодарным взглядом, что у меня в груди взорвалось солнце, и пошла в наступление на Дока. На сей раз я чётко слышал её – никаких шепотков, – да и не я один, Ворон так и не высказав каких-то слов, огляделся вокруг и обменялся удивлённым взглядом с женой.

Ректор побледнел и, кажется, что-то ответил мысленно.

«Говорите вслух, мессир! – потребовала Шера, и добавила весьма язвительно: – У вас ведь не должно быть секретов от друзей, не так ли?»

– Шера… – док закашлялся и прочистил горло.

«О, Чур с вами, мессир! Молчите! Я не хочу ничего слышать! – весьма непоследовательно заявила Шера и, воздев лапки к потолку, вопияла: – Я же перечитала тысячи книг, изучила сотни легенд, где хоть мельком упоминались крысы, мыши, и прочие наши сородичи! Я искала, мессир! Искала и даже находила предпосылки нашей особенности. Крысы почитались во множестве древнейших религий, как высшие существа, даровавшие разум и благополучие людям, мыши – были носителями душ умерших. О, мессир, их много, этих легенд, я им верила… а оказалось… мы всего лишь – люди?!»

Слово «люди» в её экспрессии прозвучало обидной насмешкой.

– Шера, душа моя, я не мог рассказать, это была не моя тайна. Они верили, что так будет лучше для тебя.

«Они верили?! Лучше?! Они уехали! Они бросили меня в стае! Стае, сотворенной ими! Свою дочь!»

– Шера, ты несправедлива. Может, они и неправы, но желали тебе только добра.

«Если они люди, зачем бросили меня среди неразумных зверей?»

– Но, милая, разве они неразумны?

«Они не говорят! Они подчиняются мне во всём, не имея собственной воли! Мне приходится даже думать за них!»

– Они просто любят тебя, глупый ребёнок, – в голосе дока скользнуло, пусть и сочувственное, раздражение. – Для них ты – дитя их создателей. К Тристану и Кармине стая относилась с почтением, но чувствовала, что они другие, да и сами они, хоть и прошло почти полвека, не могли полностью осознать себя не людьми, хотя и людьми – не ощущали. И они не желали, чтобы ты чувствовала себя человеком в клетке чужого тела. Это очень сложное состояние, спроси у своего нового друга…

Я невольно подтвердил, вспоминая свои метания… верней, метания Филиппа, его любовь к Лине, их странные отношения, возможные лишь во сне...

Хорошо, что он вернулся в человеческое тело, жаль только, что всё непросто, что Лина осталась там… Что они, вросшие друг в друга корнями, теперь могут погибнуть от разлуки.

– Тебя же стая обожает, – продолжал док укреплять под лапками Шеры почву, пошатнувшуюся от новых открытий. – Потому и делает всё для тебя, всё как ты хочешь. Ты родилась в стае, ты выросла на их глазах и руках. И ты – дочь их создателей. Ну как они могут тебя не баловать, Шер?

Шера дрогнула, судорожно вздохнула, я сделал шаг вперёд, и взял её холодную лапку в свои. Она крепко стиснула мои пальцы, кольнув ладонь коготками. А вокруг нас высокой волной поднималась чужая, тысячекратная… нежность.

Я не знаю, насколько Док верил в свои слова насчёт обожания, но, кажется, он угадал. Стая крысявок сейчас просто оглушала своей любовью, своими воспоминаниями о маленькой Шере в стиле «уси-пуси-наша-прелесть» и «мы-всё-для-и-ради-тебя», в горле образовался комок – и шивров мне полную пазуху! – я едва удерживался от слёз. Маленькая тонкая лапка с нежной бархатистой кожей, замершая в моих ладонях, стала подрагивать, а затем прекраснейшая и мудрейшая Королева Шера воскликнула:

«Простите меня, дорогие мои!» – и, разрыдавшись, почему-то повисла на моей шее. Прижимать к себе это милое и тёплое создание казалось самым правильным в жизни, а поднимавшаяся от стаи волна нежности обрушилась на нас, но не потопила, а подняла – подняла в поднебесье, и выше, выше…

Опомнились мы не сразу, и голос самого устойчивого к «уси-пуси-наша-прелесть» Ворона, сначала пробивался, как через слой ваты.

– Эй, пипл? Прием! Знаете… – ему таки удалось привлечь общее внимание, даже Шера, утирая мокрые щёчки, обернулась на голос: – мне тут ещё кое-что непонятно…

– Мм? – Ники шмыгнула носом, и муж жестом волшебника протянул ей носовой платочек, изъятый из воздуха.

Док прокашлялся, повернувшись к Ворону, но зацепился взглядом за Мурхе, так и не приходившую в себя, и, склонив голову, заглянул ей в глаза.

– Ага, и она плачет, – подтвердил скиталец. – А полминуты тому ещё и улыбалась блаженно.

– Гхм, – док потер свои собственные глаза, с удивлением рассматривая влажный след на пальце.

– Да-да, – подтвердил Ворон, блеснув покрасневшими глазами. – Нуара тут вообще вся обрыдалась.

– Кто?

– Хранительница моя.

Я представил рыдающего дымными слезами дракона и слегка ухмыльнулся.

– Угу… – протянул ректор.

– Вам не кажется, весьма... – Скиталец помялся, подбирая слово, – весьма занятной такая… поголовная реакция?

– И я даже… – Ники говорила в нос, так и не решившись сморкаться в компании мужчин, – я даже догадываюсь, кто в ней виноват...

– А мне интересно, кто рассказал Шере о родителях и Герри, – пробормотал Док чуть слышно.

Ники вдруг подозрительно радостно рассмеялась и заявила, утирая слезу:

– Лёнь, не поверишь, наверное, но ты сам только что рассказал об этом. Не знаю, правда, слышал ли Влад, он не так восприимчив и любопытен, а вот мне было интересно.

Док, недоуменно вздернувший брови, с минуту молча изучал Скитальцев, пригляделся к бесчувственному телу Шеннона и Мурхе с мокрыми щеками, несколькими взглядами смерил нас с Шерой, которая уже вполне взяла себя в лапы и смотрела с вызовом. Затем серьёзно, словно отказываясь признавать своё сумасшествие, возразил:

– Я не рассказывал, я только вспоминал. Даже в речь не облекал…

– Не спорю, это был очень образный рассказ. Влад? Ты, правда, не слышал?

Ворон почесал кончик клю… носа и задумчиво протянул:

– Скорее видел что-то, но был занят другими вопросами и как-то не обратил внимания. Ты права, я не так восприимчив. Хотя последняя ментальная атака захватила даже меня. Интересная у тебя тут группа поддержки, Лёнь.

Док вдруг встрепенулся и стал осматриваться по сторонам, глядя то прямо перед собой, то куда-то за пределы помещения, пытаясь сфокусироваться на чём-то невидимом.

– Дайра? – наконец спросил он.

Ответа не последовало, но я подумал, что он прав. Наверняка, это Дай-Руан. Прячется от нас в своем туманном виде и насылает видения. Правда, раньше она насылала их только на меня – ну, так она изменилась, и магия её, наверняка, совершенствуется!

Я тоже мысленно позвал… в прошлом друга, а теперь подругу. По крайней мере, хотелось в это верить, ведь переговорить с глазу на глаз после её превращения нам так и не удалось, а у людей к хомячкам весьма несерьёзное отношение. Эти, например, обо мне постоянно забывают. Вместо того, чтобы поинтересоваться у меня, что случилось в мире Лины, и вообще, что случилось с ней, ищут виновника ментальных влияний. Кстати, не Шера ли это? Я покосился на прекрасную Королеву, и она, заметив мой взгляд, дёрнула вибриссами и сжала мою лапу.

А Дай-Руан так и не ответила, подтверждая мои опасения, – нафикс я ей не сдался. Впрочем, не только я. Лиса-оборотень игнорировала и ректора, и других людей. Я вздохнул.

– Знаешь, когда я впервые заметила эту фишку, – голос Ники и особенно упоминание «фишки» выдернул меня из печальной задумчивости, и я посмотрел на неё и Дока, к которому она обращалась, – ну, вот эту, с видениями и влияниями, – уточнила она, заметив непонимание в его глазах, – то твоей Дайры даже близко не было. И вообще, мы всё время упускаем из виду одного очень умного хомячка.

«А?» – хомячок тут вроде один, хоть и неправильный, и насчет умности я бы не питал радужных иллюзий.

Внимание всех присутствующих в помещении существ – даже Мурхе чуть обернулась вроде и, кажется, Шеннон повел ухом, – резко сосредоточилось на мне.

Я прямо услышал немой вопрос на разные голоса: «Кто ты, чудовище?!»

И если бы я знал ответ…

Прежде, чем «страшный вопрос» был озвучен, я брякнул: «А давайте, лучше я расскажу, что с нами случилось в мире Лины?»

Первое, что пришло мне в резко опустевшую голову, немного отвлекло людей от моей скромной персоны. Меня, конечно, никто, кроме Шеры, не услышал, но она перевела. Не всем, опять же, только Доку, а уж он озвучил остальным. Ники, напоследок смерила меня многообещающим взглядом, от которого хотелось закатить глаза.

Но я сдержался и начал рассказ.

Шера передавала мои слова ректору, тот озвучивал. И, правильно, никаких видений. Всё сухонько и в словах. Зато под конец рассказа, когда речь зашла о странном поведении переставшей слышать меня Мурхе, та наконец-то встрепенулась и, повинно опустив голову и рыдая слоновьими слезами, рассказала, что же это было.

– Я не хотела, я не хотела расставаться с ней! А она… хотела уйти… так быстро… – всхлипывая, начала Глинн, и постепенно мы поняли, что мелкая в раздрае решила не подпускать Лину к её собственному телу и буквально затолкала на задворки подсознания, чтобы умыкнуть тело Шеннона и удрать в наш мир.

Оправдывалась тем, что они бы вернулись и за Линой. Не сразу, конечно, – а пока обскакали бы все похожие миры, тем более, что время у Лины в мире тормозит, и не так уж много его бы прошло, и ничего плохого бы не случилось.

А они бы пока успели совершить какой-нибудь легендарный подвиг – читалось в несчастных глазах нашкодившей девчонки.

Боги, и я ведь знал, что мелкая не хочет расставаться с Линой, но всегда мне казалось, что это она так утешает свою соседку, у которой не было на то время иных вариантов. Но вариант нарисовался, и девчонка запаниковала… и наломала дров.

Впрочем, грандиозный размер всей «поленницы» открылся нам не сразу. Сначала даже показалось, что всё очень просто и хорошо. По крайней мере, Ворон, зацепившись за упоминание другого течения времени в мире Лины, спросил с воодушевлением:

– Вы можете припомнить более точно, какое расхождение по времени было там с этим миром?

Я не мог, помнил только что-то про «в полтора раза медленнее». Зато мелкая назвала дату падения Лины с Филом и дату нашего возвращения в мир почти без запинки.

– Итого, – вычислил в уме Влад, уточнив даты этих событий по местному времени, – здесь прошло три года и двадцать три дня, а там два года, два месяца и четырнадцать дней. Отлично! Ник, ты не сбивала настройки запроса в метримундисе? Добавь в параметры временной коэффициент 1,477.

Шивров гений-математик!..

Ники согласно закивала, извлекла шар «измерителя миров», засиявший от прикосновения длинных пальцев, а через минуту озадаченно нахмурилась.

– Что там? Так много? – удивился Ворон.

– Мало.

– Ну, так и правильно, в большинстве случаев… – начал было лекцию Ворон.

– Зиро, – перебила его Ники. – Ноль.

– Не понял… – Скиталец оглянулся на мелкую: – Не ошиблась в датах?

– Да нет, вроде… – Глинн нервно взлохматила волосы, – Лина тоже считала, и у неё так же получалось, правда она округляла до полутора.

– А меня другое интересует, – мрачно пробурчал ректор, – зачем вы там так долго возились?

«В смысле долго? – возмутился я. – И двух суток не прошло!» – но тут же вспомнил, как ректор возмущался насчет недели ещё там, на болоте, и тоже озадаченно сел на попу.

– Вот как? – Ворон задумчиво почесал затылок. – Тогда можешь не морочится, Никит. Вычислить не получится.

– Загустение времени, с ума сойти. Что-то мне не по себе, – пробормотала Ники.

– И что это значит? – грозно привстал нервный ректор.

Скиталица потерянно качнула головой, пояснил Ворон:

– Такие серьёзные временные аномалии характерны для миров после катастрофы.

Шерсть на загривке зажила своей жизнью от этих слов, но Влад ещё не закончил:

– После. – акцентировал он. – А наши ребята побывали во вполне живом мире. Есть ещё вариант, и всё говорит за него, хоть от этого и не проще. Этого мира нет в реестрах, а ребята не нашли бы там нуль-точку. Её там просто нет.

Я сглотнул. Все со смесью ужаса и недоумения уставились на Ворона. Даже Шеннон тихонько застонал, других признаков сознания, впрочем, не проявляя.

«И что? Остается только прыжок по нашим следам?»

Шера и ректор ещё озвучивали мой вопрос, а я уже понимал, что ничего не выйдет. Ведь не последовали же за нами Скитальцы, ведь отвалились при изначальном прыжке, когда нас вынесло на крышу небоскреба…

– Это нереально, – подтвердил мои догадки Ворон. – По всем признакам – это запертый мир.

– Опять ты об этом. Ну и зачем творцу запирать типовый мир? – скептично дернула бровью Ники и прищурилась.

– А это, смотря, кто выступил в роли творца. – Я прозевал, куда при этих словах смотрел Ворон, но шерсть моя снова вздыбилась, предрекая неприятности. – Очень уж много странных совпадений в этой истории, – Ворон поморщился, и Док не выдержал:

– О чём вы, умники?

– Да есть тут одна спорная и недоказуемая легенда…

– Я, кстати, недавно её встречала тут у Лео, могу пересказать.

Бархатистым голосом, нагоняющим почему-то тоску, Скиталица поведала нам витиеватую, как все легенды, сказку «О сокрытой жемчужине». Каюсь, я едва не уснул, пока она продиралась к сути, через кучу неуместных подробностей, и только, благодаря Шере, ткнувшей меня в бок, не прозевал момент.

– …И создал он жемчужную раковину, а в ней – целый мир, и был мир дивен и красен, и не было ему равных и подобных, и ничья суть и воля не могли открыть или изменить его, кроме Него единого. И никому не быть хода в мир чудный и выхода ничему не быть, и лишь самому Ему наслаждаться сим красным миром и проникать в тайные глубины или привносить новое…

Да уж, действительно, недоказуемая легенда – как можно доказать существование места, куда нельзя попасть, и даже обнаружить – нельзя?

Но зачем же так нудно всё пересказывать?!

– Просто жемчужина Шредингера какая-то, – пробурчал тихо Ворон, и добавил, словно цитируя мои мысли: – Ты хочешь нас усыпить, родная? А потом коварно выпить наши силы и создать себе раковину…

– Какая замечательная идея, мой милый, – Ники хмыкнула и плотоядно облизнулась. – Но мысль была другая. Просто обращаю твоё внимание, что ничего общего с нашим случаем нет. Мир у нашей девочки совершенно обычный. Кстати, – она перевела взгляд на меня и на Мурхе, – вы не искали там информацию по Скитальцам?

Я замялся, не будучи уверен, что знаю обо всём, чем интересовалась Лина, пока я наблюдал за оперой, зато об этом знала Глинн.

– Искали, но ничего, похожего на правду, не нашли. Хотя мы не слишком старательно искали, были другие важные вопросы.

Это да. Были.

– Но упоминания о путешественниках по мирам были?

– Да. Лина даже не удивлялась, сказала, это нормально. Все они были «сказочные или фантастические», как она выразилась.

– Так и должно быть, – подтвердила Ники и перевела взгляд на мужа: – Видишь, есть упоминания. А дыма без огня – сам понимаешь. Так что в этот мир заглядывали скитальцы или…

– Или авторам очень хотелось вырваться из серой обыденности своего мира, – перебил Ворон и кивнул на метримундик: – Лучше объясни мне все факты другим образом.

Скиталица скорчила недовольную гримаску, но промолчала.

– На запертый мир очень похоже, не спорь, – Влад поднялся из кресла и подошел к дивану Шеннона. Любопытство потянуло меня поближе, и мы с Шерой, не сговариваясь, прошуршали вперёд, гуськом вскарабкавшись на подлокотник пустовавшего кресла. Ворон же присел рядом с парнем, душу которого я три года носил в своей шкурке, всмотрелся в его расслабленное лицо, задумчиво и отстраненно при этом продолжив: – Пусть мир этот и обычный, так сказать, типовой проект, но – со временем там аномал, и попасть внутрь мы не смогли. Ни обратным прыжком, ни прямым, по следам ушедших в него трёх, верней, четырёх душ. А вот он смог. Или она, – уточнил Скиталец, подразумевая то ли Глинн, то ли Лину. – Или он.

Я отшатнулся, чуть не упав, – так резко Ворон обернулся и посмотрел на меня, безошибочно определив моё положение, хотя точно не смотрел на нас, когда мы перебирались на новое место.

– Очень умный хомяк, говоришь? – он разглядывал меня с таким хищным интересом, что перед глазами у меня всплыла выписка из биологического трактата о воронах: «…проявляет черты настоящего охотника – ловит разнообразную дичь размером до зайца или небольшого копытного…»

Да я ему на один щелчок клюва!

– Так кто же ты, чудовище? – неудобный вопрос всё-таки прозвучал, добив меня окончательно.

Ослабевшие лапы мои скользнули по вскрытой лаком древесине, и я полетел вниз, проваливаясь при этом… в воспоминания…

Шимарису…

Она звала меня Шимарису…

Она вообще любила всё восточное, и искренне сокрушалась тем, что та часть света погибла безвозвратно. Наверное, именно поэтому мир её назван Сейнаританном.

Впрочем, Он – считал этот мир своим. И её он считал своей. Своей Чайкой…

А она его – Чудовищем...

Только кто же он?..