Стена между нами

Главa 19. По краю океана

Сегодняшняя наша с Дорнаном прогулка больше напоминает побег ребятни от строгого наставника, чем встречу двух взрослых людей.

Владыка приходит в мою комнату еще до завтрака и, приложив палец к губам, тянет за собой:

— Пойдем, пока никто следом не увязался.

Интересно, а если бы я не успела одеться, он бы терпеливо ждал в коридоре, пока я справлюсь с тесемками и завязками? Слава богам и ранней пташке Лили, краснеть мне не приходится. Дорнан ведет меня во внутренний двор, активирует тот же портал, через который мы уходили в долину с духами, и, подхватив заранее приготовленную корзинку, из которой совершенно умопомрачительно пахнет свежим хлебом, первым шагает в сияние.

— Хорошо, что успели, — говорит дракон довольно. — Посмотри, правда же это стоило раннего подъема?

Перед нами необъятные просторы океана и кромка земли, плавно переходящая в скалистые обрывы. Солнце уже довольно высоко, но над водой у горизонта стелется утренний туман.

— Где мы? — спрашиваю завороженно, едва сдерживая восторг. Не представляю, откуда Дорнан знает, что я люблю побережье, но сейчас готова расцеловать дракона за то, что он привел меня сюда.

— В паре часов лёта от столицы на север. Тут никто не живет, слишком сильные ветры, но в тихую погоду это место удивительно приветливо. Пойдем, покажу.

Плечом к плечу мы идем над обрывом до тех пор, пока не находим пологий осыпавшийся край. Дорнан первым спускается к линии прибоя, склоняется, оставляя отпечаток ладони на крупном, желто-розовом песке, потом делает несколько росчерков, из которых сразу начинает расти небольшой песчаный замок.

— Я любил сбегать сюда от родителей, когда был мальчишкой. Знаю, человеческие дети тоже поступают так иногда. Помнишь этот возраст? Когда наставления старших кажутся слишком скучными, а душа жаждет великих свершений, и ты готов биться со всем миром, лишь бы отстоять своё мнение?

Невольно усмехаюсь, глядя на то, как владыка уворачивается от чересчур настырной волны. Увы, его замок наполовину оседает в шипящей пене.

— Юные ардере тоже спорят с родителями?

– О! — Дорнан нарочито гримасничает, изображая крайнюю степень встревоженности. — Страшно представить насколько.

Он помогает мне перебраться через рыхлую насыпь и интересуется:

— Любишь океан?

— Люблю… В детстве каждый день играла на берегу. Потом мы уехали дальше от побережья, редко стали выбираться к воде, но я скучала.

— Тогда, может, просто пройдемся?

Дорнан накрывает мою ладонь своей. Помнится, у меня была к нему сотня вопросов, кажется, он тоже хотел о чем-то поговорить, но вместо этого мы наслаждаемся тишиной. Она не тягостна, наоборот, наполнена каким-то глубоким смыслом, и нам удивительно спокойно.

Волны с шорохом накатывают на берег, ласкают мокрый песок, играют острыми ракушками. Белые кружева пены тянутся вдоль берега широкими полосами, вдали у скал радостно перекликаются чайки.

Я разуваюсь, с наслаждением бреду босиком по краю волн. На песке остаются глубокие следы, ногам немного холодно, всё же океан не плошка, его не согреть за пару солнечных дней. Но мне не привыкать, к тому же сегодня довольно жарко и капля свежести мне не повредит. Солнце играет на поверхности воды, рассыпается яркой алмазной рябью. Закрываю глаза от удовольствия. Как же мне не хватало этого: ветра, прибоя, свободы!

Дорнан, тихонько отходит в сторону, оставляя меня наедине с этой красотой. Я гуляю по берегу не менее получаса, прежде чем понимаю, что готова к беседам. Оборачиваюсь — владыка, могучий и страшный ардере, воплощенное пламя и правитель целого народа — сидит на поросшем травой склоне и наблюдает за моей прогулкой. Плащ снят и сложен неподалеку, впрочем, как и куртка, и сапоги. Ветер треплет ткань рубашки, играет выбившимися из прически волосами. Алти-ардере довольно щурится, подставляя лицо ласковому солнцу, и не делает ни единой попытки привести себя в чуть более церемонный вид. Наоборот, поймав мой взгляд, простецки машет рукой и откидывается на спину, словно обыкновенный пастух в знойный полуденный час.

— Расскажите мне.

Сажусь рядом с ардере, смотрю на него в упор, но владыка закладывает руку за голову и любуется облаками.

— С чего именно начать?

— Каковы вы на самом деле? Что заставляет ардере менять облик так сильно?

— Ненависть, — он на миг закрывает глаза. — Восторг. Гнев. Радость. Раздражение. Благодарность. Обида. Восхищение. Тоска. Любовь. Всё то, что вы, люди, испытываете по отношению к нам, друг другу и миру в целом.

— Не понимаю. Вы настолько зависимы от наших эмоций?

— Не от людских, а от эмоций вообще, — Дорнан наконец поворачивается ко мне. — Ардере тоже умеют чувствовать, но учатся управлять этим. Наша истинная форма — отражение того, что есть в нас самих и в мире вокруг. Невозможно оставаться неизменным, если кругом тебя боль, тоска, горе. Равно как невозможно быть безучастным, когда кругом радость, счастье и смех. Вы, люди, тоже это знаете и со временем учитесь угадывать характер собеседников по жестам, интонациям, даже морщинкам на лице. Чем старше вы становитесь, тем сильнее характер сказывается во внешних проявлениях. Даже одного взгляда на незнакомца тебе хватит, чтобы понять, весел он или зол. У ардере всё точно так же, за тем лишь исключением, что мы гораздо восприимчивее людей. Чувства заставляют наши тела искажаться.

— Поэтому в день нашей первой встречи ваш облик был настолько пугающим?

— Верно, — кивает владыка. — Нас, ардере, было несколько против многих десятков избранных, искренне и от души ненавидящих нас. Вы хотели увидеть чудовищ — и увидели, — по его лицу пробегает тень печали.

— А вчера на площади?

— Мы были в окружении тех, кто нам доверяет. Поддерживает. Возможно, даже по-своему любит. Согласись, понимание всегда окрыляет, тогда как злость уродует.

— Это больно?

— Это… — он сбивается, подбирая нужное слово, — неприятно. Мучительно неудобно, словно тебя засовывают в одежду неподходящего размера или вынуждают ходить задом наперед и есть вверх ногами. Кроме того, в неопытном сердце чужое неприятие может пробудить обиду и гнев. Ядовитые мысли проникают в твой собственный разум — и порочный круг замыкается. Поэтому ардере стараются не ходить за Стену и не пускают туда своих детей: в юности слишком сложно принять суровую действительность.

— А ваш второй облик? Он ведь остается неизменным.

— Как и все, созданное искусственно. Люди тоже могут менять одежду, богатый плащ или нарядный костюм не перестанут быть красивыми, даже если носить их будет подлец и негодяй.

— Выходит, человеческое тело — это обман?

— Вовсе нет. Оно умеет расти, получать раны или выздоравливать, стареть в конце концов. Оно является нашим способом выживать бок о бок с людьми. Мы специально создали эту форму неизменной и похожей на вас. Сперва так было проще прийти к взаимопониманию, после это стало островком постоянства в море изменений. Мы сроднились с людьми и даже полюбили эту оболочку. В ней есть своя прелесть.

Дорнан садится, пододвигает к себе корзину, вынимает оттуда свежие булочки, протягивает одну мне. Я внезапно понимаю, что ужасно голодна. С удовольствием откусываю хрустящий румяный бок — и ловлю на себе смеющийся взгляд.

— Что-то не так? — кажется, не стоило так откровенно набрасываться на еду.

— Наоборот, — Дорнан действительно весел. — Мне нравится угадывать твои желания и чувствовать искренние эмоции. Они очень яркие, сильные и в большинстве случаев полны какого-то внутреннего огня. Мне нравится то, что движет тобой: ты предана тем, кого любишь, верна слову, открыта новому, стараешься разглядеть зерно истины под слоями лжи. В тебя, как и во всякого живущего за Стеной, вкладывали ненависть, но она странным образом придала тебе сил, а не иссушила. Возможно, потому, что ты так и не приняла ее окончательно.

Хорошо бы он оказался прав, но я вовсе не уверена в доброте собственных порывов. О боги! Как же мне хочется найти свой островок постоянства. Тот, в котором я бы не сомневалась ежесекундно.

— А магия? Та, что вы передали киссаэрам вчера. Откуда она?

— Она наша неотъемлемая часть.

— Я думала, ардере управляют магией мира.

— Магия — это мы, — просто пожимает плечами Дорнан.

— И вы просто отдаете её людям?

— Обмен неприятен для обеих сторон, но он основа выживания. Мы смирились.

— Знаете, мне кажется, вы немного лукавите. Далеко не все драконы так рассудительны, как вы сейчас.

— О ком ты?

— Сехеди. Он разительно отличается от всех, с кем я общалась до этого. В нем много боли, тоски и гнева, но он кажется мне несчастным.

Веселое настроение покидает Дорнана в одночасье. Владыка тяжело вздыхает и качает головой.

— Айоней действительно отличается от меня или Грейн или любого другого. Он ардере сотворенный, а не истинный.

— Сотворенный? — смутно припоминаю это слово, кажется, именно его я слышала в доме Кегана. — Что это значит?

— Так мы называем несущих пламя, утративших истинный лик. Айоней — живая легенда, но он очень стар. Он один из тех, кто чудом выжил во время возведения Стены. И один из тех, кто её создавал.

От удивления я дар речи теряю. Как это возможно? Ведь это было так давно, я думала, никого из свидетелей тех событий не осталось.

— Знаю, звучит непонятно. Это долгая история, — владыка выжидательно смотрит на меня. — Уверена, что хочешь знать?

— Да.

— Тогда прошу, выслушай не перебивая, даже если сказанное будет звучать не очень приятно.

Подтягиваю колени к груди, обхватываю их, а Дорнан начинает повествование.

— История ардере сотворенных началась вместе с войной, которую вы, люди, называете Великим Переломом.

Мы всегда были немногочисленным племенем, но вызывали у вас настороженность из-за непонятных и странных особенностей: смены облика, врожденного владения магией, физической силы, долгой жизни. Рядом с короткоживущими и слабыми людьми мы были почти богами.

Прародители создали нас такими, подарив возможность выживать в суровом и неприветливом мире. Мы их первые и, возможно, единственные дети. Не знаю, почему боги выбрали для нас именно этот мир, где и суши-то всего несколько клочков посреди безбрежного океана, но для нашего немногочисленного народа этого было довольно. Сперва боги жили вместе с нами, после — отправились в бесконечное странствие, передав нам этот мир в наследство.

Шли столетия, не всегда благостные, но вполне спокойные. А потом случилось невероятное: сквозь огромный портал пришли люди. Слабые, беззащитные, двуногие и бескрылые. Женщины, мужчины, старики, дети. Что-то выгнало вас из своего родного мира, и вы искали новое пристанище.

Первая встреча вышла непростой. Вы были напуганы и обозлены, мы же впервые ощутили на себе тяжесть этих эмоций. Однако ардере сжалились над твоим народом и дали ему приют. Поделились знаниями, магией, помогли обустроиться, научили выживать. Люди отплатили нам, привнеся в нашу культуру много нового. Они же дали нам новое название — драконы — из-за отдаленной схожести с созданиями, живущими на их родине. Подозреваю, что тот облик, который ты видела в день прибытия за Стену, — это дань памяти вашему прошлому.

Люди оказались удивительными существами. Они выказали редкое усердие и хорошие способности к обучению, чем и вызвали наше уважение. Срок вашей жизни был до смешного недолгим, но зато в ваших семьях во множестве рождались дети. Мы стали чаще принимать ваш облик, чем свой собственный. Среди ардере и людей сложилось несколько пар, родились полукровки, в полной мере унаследовавшие свойства огненных. Для нас это стало чудом и… поводом для серьезных размышлений, а позже — предметом неявного торга.

Ардере все еще было немного, а вот люди за несколько столетий заняли почти все известные нам земли, оттесняя ардере всё выше и выше в горы. То, что из этого не выйдет ничего хорошего, стало ясно не сразу. Как обвал начинается с одного катящегося камня, так и Великий Перелом не произошел в один день. Не знаю, кто именно уронил первую искру, но разбушевавшийся после пожар был ужасен.

Люди не щадили никого: ни ардере, ни собственных полукровок, ардере в ответ выжигали целые селения. Ненависть захлестнула эти земли. Страшно представить, что ощущали игниалас, выходившие тогда на поле боя. Собственная сила обратилась против нас. Убивая, мы умирали тысячекратно. И проиграли войну. Вы, слабые смертные, заставили нас отступить и спрятаться на неприступных, но безжизненных скалах.

Потери с обеих сторон были огромны, и при этом, что еще хуже, мы понимали: люди не остановятся. И тогда кто-то из старейшин предложил построить Стену. Она должна была стать нашей защитой и надеждой. Вот только времени на то, чтобы дробить и складывать камни, уже не оставалось, в ход пошла магия.

Ты помнишь Стену, Лиан? Она гладкая, теплая на ощупь, в ней нет ни единого шва, стыка, зазубрины. Она мерцает в ночи и светится днем, у нее огромное магическое сердце, она самое прекрасное и самое печальное из наших творений. Старейшины пожертвовали собой, изменились, отказавшись от собственного будущего, и стали вечным щитом.

— Стена живая? — ахаю я, несмотря на то, что пообещала молчать.

— Нет, — Дорнан отрицательно качает головой. — В ней тлеют крохи воспоминаний, но сознание старейшин утрачено навсегда. Стена — их последний дар, сотворенный мощной волей из жизненной силы. И мы храним его, постоянно подпитывая. Пока бьется сердце Стены, она не позволит людям проникнуть на север.

Айоней, как и многие другие, отдал ей всю свою магию. Для ардере это почти верная смерть, но сознание сехеди удалось переместить в искусственное тело, созданное из тех крох силы, что у нас еще оставались. Слабое, почти человеческое, не требующее огромных ресурсов для поддержания жизни. Айоней стал ардере сотворенным, как приблизительно каждый третий из тех, кто пережил войну. Мы надеялись, что со временем их магия восстановится полностью, вернув им первоначальные возможности, но этого так и не произошло. Ардере сотворенные оказались заперты в новых, как оказалось, бесплодных, телах и утратили истинный лик. Это был огромный удар. Тех, кто оказался способен дать жизнь потомству, осталось слишком мало, чтобы восстановить угасающий род.

И тогда мы вспомнили о вас, людях. Оказавшись отрезанными от нашей магии, вы довольно быстро истощили накопленные прежде запасы. Победа обернулась поражением в считанные месяцы, и это подтолкнуло вас согласиться на сделку: магия в обмен на избранных.

Дорнан делает паузу и криво усмехается:

— Не такое рассказывают вам киссаэры?

Медленно качаю головой. Неужели вот так звучит истинное учение, о котором упоминал Брейди? Это не должно быть правдой, но Дорнан не лжет, и я это чувствую очень хорошо.

— Можешь не отвечать, — продолжает дракон. Или всё-таки ардере? — Я отлично знаю, во что вас приучают верить. Знаю другую «правду» от первого до последнего слова. Факты, Лиан, — это оружие, а самая опасная ложь та, что построена на истине. Учение киссаэров опирается на события такой древности, что сместить акценты, подправить причины, подменить выводы не составляет труда.

Да и киссаэры не глупцы, они не называют черное белым, изменяя нашу общую историю постепенно, шаг за шагом. Слово там, слово тут, кто заметит такую малость? Вот только как секунды складываются в годы, так и слова — в целые сказания.

— Но почему вы не рассказываете об этом? Всегда найдется тот, кто готов слушать, кто захочет понять!

— Неужели? — владыка приподнимает бровь. — Что видела ты, к чему была готова, когда впервые шагнула за Стену? Расскажи я тебе правду тогда, ты бы обвинила меня во лжи со всем жаром юного сердца. Как и любой другой из вас. Чтобы услышать, надо быть готовым слушать. — Он убирает со лба упавшие пряди волос и продолжает пояснения: — Мы много раз пытались, поверь. Но договор связывает нас едва ли не больше, чем людей. Даже если забыть о том, что ходить за Стену для нас мучительно и мы не имеем на это права, это бесполезно. Единственное, что мы можем, — пытаться найти общий язык с теми, кто уже пришел к нам. За Стеной родилось много поколений чистокровных людей. Однажды их станет так много, что надобность в Стене пропадет.

Но я не хочу жить только ожиданием и надеждой, Лиан. Никто из нас не хочет. То, что происходит с нами тут и сейчас, бесценно. Жизнь — дар богов, нельзя им пренебрегать. Прошлое, каким бы оно ни было, должно учить, а не тянуть в пропасть. Я не могу знать наверняка, что уготовила мне судьба, потому спешу успеть всё: встретить рассветы на побережье, познать радость полета, разделить силу с теми, кто просит о помощи. Я хочу жить и любить, Лиан. И узнать, что такое быть любимым. А чего хочешь ты?

Он протягивает руку и осторожно касается моих пальцев, смотрит твердо, в этот раз ему действительно нужно услышать ответ.

У меня внутри всё переворачивается. Нелегко уложить в голове его слова, еще сложнее поверить им. Однако версия ардере слишком созвучна моим ощущениям, а факты возмутительно удачно совпадают с тем, что я видела своими глазами. Допустим, Дорнан лжет, тонко играя на том, что я хочу услышать, но как быть с видениями во время первого испытания? Ведь я уже тогда слышала голоса Стены, видела тени тех, кто отдал жизнь за надежду на будущее.

Наверное, киссаэр прав, я сильно изменилась. Мне бы возмутиться, оттолкнуть протянутую руку, но отчего-то не хочется. Звучит дико, невероятно, почти невозможно, однако в истории Дорнана я вижу не попытку оправдать прошлое, а нечто большее — возможность идти дальше.

Много раз за свою жизнь мне приходилось читать или слушать рассказы о войне, и неизменно в груди разливались тоска и сожаление, а от слов проповедей на губах оставалась горечь минувшей беды и будущих сражений.

Теперь же я ощущаю печаль, но какую-то иную: светлую и спокойную. Алти-ардере помнит, но не скорбит. Горе его народа осталось позади и не тянет на дно тех, у кого еще вся жизнь впереди. Оно учит и наставляет, но не отбирает радость сегодняшнего дня.

И, пожалуй, мне хочется ощутить эту легкость.

— Я хочу верить вам и идти вперед, но не с закрытыми глазами, — вот и вся моя правда. — Хочу знать наверняка, а не выматывать душу сомнениями. Хочу любить и быть любимой, но это слишком непросто. Дайте мне время.

— Мне этого достаточно, — владыка склоняет голову, будто перед кем-то знатным и очень важным. — На самом деле я рад, что ты больше не желаешь слепо верить всему, что слышишь. Потому не требую от тебя принятия, раскаяния или прощения, знаю, что невозможно разрушить и построить заново мир одним лишь желанием, за считанные дни. Это испытание только для тебя, нет двух одинаковых путей ведущих к правильным ответам. И всё же, есть кое что, в чем ты до сих пор ошибаешься.

Внезапно он перекатывается и мягко толкает меня спиной в густую траву. Вскрикиваю от неожиданности, дракон нависает надо мной так низко, что заслоняет собой небо.

— Что вы делаете? — возмущенно пытаюсь отпихнуть ардере в сторону, но без толку: что в скалу уткнулась.

— Ты сама сказала, что хочешь любить. А я всего лишь показываю, что иногда «непросто» бывает только в мыслях и словах, а реальность оказывается гораздо привлекательнее догадок, — он склоняется к моей шее, вдыхает запах, почти касается кожи губами. Аккуратно, но настойчиво перехватывает ладони, прижимает к земле, полностью лишая меня возможности сопротивляться.

— Вы же говорили, что не сделаете ничего без моего согласия! — протестую, но в голове закручивается настоящий ураган противоречивых и совсем не целомудренных мыслей. Подобрать слова становится слишком сложно, и я просто закрываю глаза.

— И не сделаю, — мне не надо видеть его лицо, чтобы понять, что алти-ардере улыбается. — Без. — Его губы поднимаются от ямки между ключиц к подбородку, замирают на волосок от моих губ, наше дыхание смешивается, и, кажется, я слышу, как тяжело и сильно бьется сердце дракона. — Скажи, что не хочешь поцеловать меня, Лиан, — и я отпущу.

— Я… мне… Н-не знаю.

В следующее мгновение он мягко касается моих губ. Невесомо, словно опасается испугать или ранить, и тут же отстраняется, позволяя сделать вздох. Невольно тянусь за ним следом, только потом понимая, что делаю. Боги, какой стыд!

— Значит, не показалось, — усмехается Дорнан.

И целует меня еще, на этот раз по-настоящему. Не грубо и жадно, как хозяин, уверенный в своём превосходстве над той, что слабее, но как взрослый мужчина желанную женщину. Чувственно, нежно, не оставляя ни малейшего шанса на отступление.

По венам ударяет настоящее пламя. Я растворяюсь в этом огне целиком, теряя голову, забывая собственные мысли и значения слов. Куда-то отступают все тревоги и сомнения, остается только настоящий миг, тот, в котором два сердца бьются рядом и, возможно, друг для друга. Внезапно понимаю, что мне хочется большего. Гораздо-гораздо большего. Ардере ослабляет хватку, но наши пальцы переплетаются, теперь Дорнану не вырваться просто так. Тянусь к нему, бесстыдно отвечая на ласку, стремясь сделать так, чтобы он услышал и понял мой призыв.

Однако вместо ответа чувствую порыв прохладного ветра и пустоту. Дорнан отпускает меня, шумно дышащую, ослабевшую, сдавшуюся под напором эмоций, размыкая объятия. Открываю глаза. Алти-ардере сидит на расстоянии вытянутой руки, его грудь в разрезе рубашки поднимается и опускается гораздо тяжелее обычного, в нечеловечески-синих глазах разливается белое пламя, каймой очерчивающее темные колодцы зрачков.

— Что случилось? — спрашиваю дрожащим голосом.

— Все хорошо, — его голос опускается до хрипоты. Я вижу, как напряжены его руки и плечи, какими скованными и резкими стали движения: он изо всех сил пытается совладать с собой, чтобы не продолжить начатое. — Хорошо, Лиан. Но пока рано. Не хочу, чтобы позже ты жалела о своей поспешности.

Он резко поднимается на ноги и идет по осыпи вниз, к воде. Стягивает на ходу рубашку, у самой кромки прибоя скидывает брюки и, оставшись полностью обнаженным, с головой ныряет в ледяные океанские волны.

Ардере плывёт против ветра, разгребая воду широкими взмахами. Солнце и капли очерчивают его спину и прорисовывают каждую мышцу на руках, но, к счастью, скрывают все остальное.

Оторопело смотрю ему вслед, потом вспоминаю, что не пристало воспитанной девушке глазеть на раздетого мужчину. Праматерь, прости меня, безумную. Я чуть не отдалась по собственной воле тому, кого должна ненавидеть. Должна же? Или уже нет? Дорнан не враг мне, и сомневаюсь, что он вообще враг хоть одному человеку.

На ватных ногах спускаюсь с обрыва, зачерпываю ладонями соленую воду, брызгаю на лицо. Щеки, шея, грудь — всё пылает так, будто я только что выскочила из печи. Но ветер и шелест прибоя делают своё дело: дыхание постепенно выравнивается, сердце стучит всё тише и спокойнее, а голова вновь начинает думать более-менее отчетливо. Надеюсь, к лучшему.