Стена между нами

Главa 23. Тени ярче на свету

Дорнан не появляется ни завтра, ни через день. Мика и Брейди всё еще не вернулись, я маюсь от неизвестности и коротаю время прогулках с Нессой, вполуха слушаю её рассказы о танцах. Похоже, она наконец перестает бояться предстоящего брака, более того, несколько раз мельком упоминает имя Силлага, друга Кегана.

— Думаю, он выберет меня, — вздыхает Несса. — Наверное, стоит радоваться, вот только не уверена, что у нас всё получится. Он милый, вроде бы добрый, но моё сердце рядом с ним не бьется быстрее. А я хочу любви, понимаешь? Чтоб вздрагивать и замирать, ловить взгляды, дышать друг другом. Как вы с владыкой, — добавляет она совсем тихо.

— Ты преувеличиваешь, — я тихонько глажу её по плечу. — Просто вы так мало знакомы, может, всё еще впереди?

— Нет, — грустно улыбается она. — Это как искра: или есть, или нет. На вас с алти-ардере как посмотришь, так на душе теплее. Такое не подделать. Знаю, что не всякому так в жизни везёт, и всё-таки немного завидую, — Несса поднимает с земли маленький камешек и, покрутив его в руках, закидывает в небольшой пруд, вдоль которого мы идем. — Нет, не подумай, я не ропщу. Боги завещали нам проявлять покорность и почтительность по отношению к ардере, и отчасти я даже понимаю почему. Стать женой дракона не худшая судьба. Я буду молиться Праматери, чтобы она послала мне мудрость и научила терпению.

Мне бы тоже немного терпения и спокойствия не помешало. За два дня я не вижу алти-ардере даже мельком, и это оказывается неожиданно тяжело. Но Дорнана нет, он улетает с рассветом и целый день пропадает где-то на северных хребтах. Дворец и город живут как обычно, разве что стражи стало чуть больше, а в небе, особенно перед наступлением ночи, мелькают крылатые тени соарас. Я не знаю, что именно ищут смотрящие, чего ждут или кого опасаются, но уверена, что имя мятежного лхасси услышу еще не раз.

Под конец второго дня получаю еще одну записку от Риана — и сжигаю её без колебаний. Пусть уезжает, нам не о чем разговаривать. К вечеру погода меняется, с гор в долину то и дело приносит клочья влажных облаков, но ветер поворачивает от побережья и к полуночи понемногу стихает. Хороший знак, значит, киссаэры отправятся домой уже на рассвете.

Оставаться и дальше в четырех стенах нет никакого смысла, поэтому после завтрака я отправляюсь на прогулку по городу. Сегодня должна вернуться Мика, хорошо бы увидеться с ней, однако в задумчивости я слишком отдалилась от торговой площади. Вокруг малознакомые узкие улицы и чужие дома, а замок отсюда кажется совсем маленьким, почти игрушечным.

Увлеченная поиском обратной дороги, я слишком поздно замечаю, что кто-то идет за мной по пятам. То, что надо было быть осторожнее, понимаю, лишь когда твердая шершавая ладонь зажимает мне рот, а вторая — давит на шею, почти перекрывая дыхание. Рывок, почти падаю на землю, но меня подхватывают, больно толкают в спину, практически заставляя рухнуть в узкий и темный дверной проем. Я падаю на четвереньки, больно ударяясь коленями, на руках остаются крупные занозы от грубых досок, устилающих пол.

От страха и боли у меня язык отнимается, но прежде, чем я успеваю позвать на помощь, знакомый голос приказывает мне молчать. Дверь с противным скрипом закрывается, раздается лязг засова. Глаза понемногу привыкают к полумраку, и я с удивлением понимаю, что мне не показалось, это Риан, старший киссаэр, отыскавший меня в этом огромном городе. Как?! Я ведь сама не знала, что буду тут сегодня. Но тайна раскрывается довольно быстро.

— Дерзкая, самонадеянная, глупая девчонка, — цедит Риан, — думала, можешь просто проигнорировать приглашение и спрятаться в замке до моего отъезда, а потом гулять, будто свободная женщина, там, где вздумается?

Он склоняется надо мной, с силой дергает за рукав, обнажая запястье.

— Тебе говорили, что метка избранных не даст сбежать и скрыться? Надеялась, что я не почувствую собственную магию на таком крошечном расстоянии? Тогда ты еще глупее, чем кажется! — он отпускает меня, но продолжает нависать, словно змея над мышонком за секунду перед броском. — Я был на празднике, видел, какими глазами ты смотрела на своего драгоценного владыку. И хотел бы надеяться, что это всего лишь женское притворство, но что-то не очень похоже.

Риан отступает, я вижу, что его буквально трясет от злости.

— Почему не пришла, как я приказал? Ведь ты получила весть, не отпирайся!

Медленно поднимаюсь на ноги, отряхивая выпачканную пылью одежду.

— Вы же сами уже догадались, старший киссаэр Риан. Не хотела встречи с лгуном. Избегала общества обманщика. Не желала слушать речи старого лиса. Любой вариант подойдет.

— Какие громкие слова, — морщится он, даже не пытаясь оправдаться. Увы, маски сорваны, притворяться уже слишком поздно. — Быстро же ты забыла о том, кто помог тебе советом и поддержкой в минуту отчаяния.

— Вы не ради меня старались, просто использовали меня для своих личных целей! — в моем голосе против воли звенит обида.

— Одно не исключает другого.

— Для меня это разные вещи.

Отхожу к дальней стене. Не потому, что боюсь, скорее, мне просто противно стоять так близко к киссаэру.

— Не пришла, потому что не хотела, — надеюсь, это не звучит как оправдание. — Я устала от недомолвок и лжи, от ненависти и злобы. Больше не хочу играть в вашу игру. Вы одержимы.

— Разве что справедливостью, — отмахивается он. — Из-за нехватки магии твоя семья годами прозябала в нищете, подруга мучилась от болезни, которую тут смогли вылечить в считанные дни, мы ютимся на крохотном клочке земли между горами и океаном, а ты смеешь осуждать меня за попытку что-то изменить?

— Вы отлично понимаете, о чем я говорю.

— А ты понимаешь? Легко осуждать других, попробуй сделать лучше. Нет, ты предпочитаешь спрятаться за спиной владыки, хочешь сохранить руки чистыми. Интересно, каково это, пировать, зная, что кто-то умирает от голода? Ах, Лиан, я так надеялся, что ты сохранишь верность своему народу.

— Сохранила, но не так, как вы хотели бы. Это стало невозможно после того, что я прочла в летописях и увидела на руинах древних городов.

Риан вздрагивает, по лицу его пробегает облачко злого смятения: он без сомнения, догадывается, что стоит за моими словами. И понимает, что эту правду уже не спрятать.

— Вот, значит, как? — тянет он задумчиво. — Хочешь отступить, сохранив этот уютный мир для себя одной?

— Боги, да опомнитесь наконец! Его нельзя отобрать силой. Как отнять знания, навыки, магию в конце концов? — делаю шаг вперед, наступая на Риана. — Падение Стены ничего не изменит! Драконы скорее умрут, чем станут служить нам.

— Ну и пусть погибнут все до единого, — он пожимает плечами. — В этом будет больше справедливости, чем во всех жалких подачках за последние пятьсот лет. Знания… они останутся: в книгах и словах, руках умелых мастеров, памяти лекарей. Справимся, как-то же справлялись эти годы. И построим собственный мир на обломках прошлого.

— Безумие… — вздыхаю безнадежно, понимая, что Риан не говорит, а читает очередную проповедь. Абсурдную и оторванную от действительности, как принято у киссаэров. — Нам не выжить без ардере.

— Ты этого не знаешь наверняка.

— Уничтожите их — и будет поздно раскаиваться.

— Ты многого еще не знаешь.

— Так просвятите! Что еще вы скрываете? О чем молчите?

— Ты же сунула свой любопытный нос в историю, — усмехается он, — вспомни сама. Нет нужды убивать всех ардере. Среди них есть те, кто готов объединиться с людьми. Те, кто, как и я, устал от груза прошлого, от правления дома Ауслаг.

— Мятежники? — У меня по спине пробегает холодок. Восстание Королей? Что ж, вполне возможно, но… — Это ничего не изменит. Вы же хотите свободы, а в итоге просто смените хозяев.

— Предоставь это мне. Я уже говорил прежде и повторю: не ты принимаешь это решение, не тебе и отвечать за последствия.

— В бездну такие советы! Я вам не верю.

— А драконам поверила? Своему ардере? Побежала за ним, как дрессированная собачонка, тряпки их нацепила, думаешь, это сделало тебя равной им? Несущей пламя, крылатой, имеющей второй лик? — он брезгливо поддевает край моего плаща кончиками пальцев, комкает ткань в ладони, а потом с силой срывает с моих плеч. Шерстяное полотно, не выдержав яростного напора, с треском лопается, оставив некрасивые дыры на платье. — Ты та, кем родилась: жалкий, хрупкий, короткоживущий человек. Как бы тебе не хотелось отказаться от своей сути.

— Не от неё, — отскакиваю назад, с трудом беру себя в руки, кажется, еще чуть-чуть — и киссаэр разорвет не кусок ткани, а меня саму. — Только от ваших планов.

— Много ты понимаешь, — презрительно кидает он. — Умрут слабейшие, зато оставшиеся возьмут этот мир в руки, будто спелое яблоко, готовое сорваться с ветки. Не мни себя способной вершить чужие судьбы. Драконы видят в тебе лишь инструмент для получения потомства. Если спустя пять лет тебя не выкинут, променяв на вечную красавицу-байниан, то только из жалости. Оставят, как прислугу, позволят заниматься детьми, да и то, пока они не встанут на крыло. Неужели ты думаешь, что сможешь удержать в своей постели алти-ардере? Чем? Что у тебя есть, кроме щуплого тела и смазливой мордашки? — он отступает, переводит дыхание, продолжает холодно и отстраненно: — Однажды ты поймешь, что он уже не смотрит на тебя с прежним обожанием и восторгом, что уже насытился твоей невинностью и доверчивостью. Ему захочется большего — понимания, союзничества, единения или новой, обжигающей страсти. Ты не сможешь разделить с ним небо, станешь его якорем, камнем, тянущем к земле. А потом обнаружишь в его постели другую.

Слова Риана бьют больнее плети, сдирают кожу. Закрываю уши, чтобы не слушать речь, пропитанную змеиным ядом.

— И вот тогда ты вспомнишь меня и мои наставления, захочешь повернуть время вспять, но будет поздно. Едва ардере решит, что ему достаточно наследников, он лишит тебя магии. И ты останешься по эту сторону Стены, покинутая драконами, забытая людьми. Будешь вечно смотреть вслед новым избранным. Юным, сильным, самонадеянным, мнящим себя центром мира. Будешь взывать к их благоразумию, на коленях умолять исправить то, что не смогла исправить ты, но всё будет бессмысленно. Потому что шанс, Лиан, дается лишь один раз.

— Хватит! — кричу изо всех сил — и, к моему удивлению, Риан замолкает.

Звенящая тишина падает на нас неподъемным грузом. Увы, киссаэру удается пробудить во мне вечные женские опасения. Небезосновательные, правдивые, находящие подтверждение повсеместно вне зависимости от того, люди кругом или ардере, — и от этого на губах чувствуется горечь.

— Я умолкну, девочка, но вот как ты заставишь молчать страхи, приходящие в ночи?

Он тяжело вздыхает, садится на лавку под стеной, переплетает пальцы рук, в голосе его появляются увещевательные нотки.

— Одумайся, ведь еще ничего не потеряно. Не гонись за иллюзией счастья, ты вырвешь у судьбы год, пять, десять, а потом столкнешься с неизбежным. Не лучше ли принять его сразу?

— Выполнив ваш приказ? — поначалу мой голос срывается, но с каждым словом крепнет, будто мне удается прорваться сквозь липкую паутину. — И где гарантия, что, разрушив Стену, я не буду просыпаться по ночам от осознания, что начала войну? Вы говорите, что брак с Дорнаном не гарантирует мне счастья, но правда в том, что никто и ничто не может гарантировать мне его. Какой смысл гнаться за призраками и ловить утренний туман? Солнце все равно прогонит первых и развеет второе. Отступите.

Я подхватываю с пола изорванный плащ, накидываю его, стараясь замаскировать дыры на одежде, и иду к двери. Засов на ней ржавый и поддается плохо, а может, у меня слишком дрожат руки, чтобы справиться с тяжелым железом, но Риан не пытается помешать мне, задержать, остановить.

Оглядываюсь — киссаэр сидит в той же позе. Дверь уже открыта, но я не спешу уходить, наоборот, прижимаюсь лбом к грязным доскам.

— Мы можем найти иной путь, я уверена, — говорю негромко. — Ардере не желают нам зла и справляются с наследием прошлого, как умеют. Сделайте попытку поговорить с Дорнаном, протяните ему руку, а не рубите её.

Замираю в ожидании ответа, в последней, безумной надежде на то, что киссаэр согласится отказаться от задуманного. Но Риан вдруг начинает смеяться. Сперва тихо, потом всё громче и громче, до слез и всхлипов, словно безумец. На мгновение он прячет лицо в ладонях, а потом медленно поднимает на меня глаза, полные ярости и холодного отчаяния.

— Думаешь, я не пробовал? — спрашивает хрипло. — Было всё: уговоры, просьбы, мольбы, угрозы. Ардере остались глухи. Только борьба, только огонь и разрушение, только так нас услышат.

— На мою помощь не рассчитывайте, — качаю головой. — Хотите сходить с ума — делайте это в одиночестве.

— Не изменишь решение, даже если Дорнан окажется лжецом? — произносит он вкрадчиво. — Книги, руины, история… Ты молодец, что не побоялась искать так далеко в прошлом. Но скажи, видела ли ты договор, заключенный после войны? Он ведь касается избранных, неужели не интересно?

Пожимаю плечами: нет, не видела, да и какая разница?

— Так я и думал. Что ж, тогда позволь рассказать, дорогая моя девочка, то, о чем не желают помнить твои обожаемые драконы. Великий Перелом — их вина целиком и полностью. И начал войну не кто иной, как дед Дорнана. Могучий, прекрасный, не ведающий отказа алти-ардере прошлого. Боги наделили его властью и силой, но, увы, не послали мудрости, а может, наказали за чванливость и высокомерие любовью к одной из человеческих женщин, дочери мелкого князька. Наверное, она была веселой хохотушкой с золотыми косами, хотя, с тем же успехом могла быть темноволосой молчуньей, кто это помнит? В их браке не было никакого смысла, у алти-ардере уже подрастал сын от байниан, а девушка вот-вот должна была выйти замуж за возлюбленного. Но единственное, что оказалось важно для дракона — это то, что она посмела отказать. Высмеяла его прилюдно, заявив, что не станет тратить свою молодость на жизнь с двуликим ящером, что настоящая любовь стоит больше, чем золото и знатность.

— К чему это всё? — перебиваю Риана.

— О, скоро поймешь. Владыка ушёл, затаив страшную обиду, чтобы вернуться под покровом ночи, выжигая и разрушая человеческие дома. Он убил всех до единого: детей, взрослых, стариков. Жениха своей возлюбленной сжег на её глазах. Саму строптивицу, конечно, пощадил, забрав в роскошный замок. Не из милости, разумеется, а чтобы насильно сделать своей в ту же ночь. И сделал, даже не смыв с лица пепла и гари пожаров, не стерев с рук кровь её отца и матери.

Мне словно муравьев за шиворот насыпают. С трудом прогоняю слабость и дрожь, спрашиваю, надеясь, что ослышалась.

— Как?

— Да-да. Именно так. Удовлетворив свою похоть, алти-ардере оставил девушку одну, бросив напоследок, чтобы вела себя покорно и молилась Праматери о скорейшем зачатии наследника. А она, не вынеся позора и отвращения к самой себе, шагнула в пропасть из окна собственной комнаты. Разумеется, утаить подобное было немыслимо. Люди, возмущенные самоуправством ардере, требовали мести. Его жизнь в обмен за десятки жизней. Владыка рассмеялся им в лицо и погнал прочь, но люди не отступили. Начались волнения, первые столкновения, пролилась кровь.

Драконы не ожидали такого напора, потому разъяренная толпа смогла добраться до виновника трагедии и попросту разорвала его на части. Остальные ардере наивно надеялись, что его смерть остудит горячие головы, но люди, почувствовав их слабость и неуверенность, только усилили натиск.

Ты знаешь, что сделали драконы? Они отступили. Забились в норы, будто крысы, чтобы через небольшое время вернуться на свободные земли, неся огонь и смерть. Сотни сожженых заживо мужчин, сотни изнасилованных женщин — вот, что ардере дали нашему миру.

Дыхание перехватывает. Нет. Нет. Замолчи! Но Риан продолжает безжалостно:

— Как думаешь, кем были первые люди, оказавшиеся за Стеной? Пленниками, захваченными не на поле боя, в а собственных домах, оторванными от своих близких, а зачастую — единственными выжившими из десятков сородичей.

— Я знаю о том, сколько несчастных погибло. С обеих сторон, — с трудом стряхиваю с себя оцепенение. — Это трагедия, но разве в ней виновен кто-то один? Люди могли остановиться, совершив месть, но ведь не стали.

— Они защищали свою честь.

— И почему я должна вам верить? Ни к югу, ни к северу от Стены никто и никогда не рассказывал этой истории.

— Потому что договор запретил, — снисходительно поясняет киссаэр. — Одним из условий, поставленных ардере, являлось вычеркивание из истории всех упоминаний тех позорных событий. О них запрещалось говорить, записи по обе стороны Стены оказались изъяты и уничтожены. Старейшины людей, подписавшие соглашение, и главы сильнейших родов поклялись молчать, за всеми прочими же присматривали киссаэры. Да-да, девочка, наш орден был создан из тех, кто был связан клятвой молчания, как подражание ордену лхасси, но не для связи с богами или молитв, а для того, чтобы поддерживать удобные для ардере легенды. Прошло всего три поколения, тех, кто видел всё своими глазами и помнил правду, не стало, а остальным и узнать было не у кого. — Он смотрит мне в глаза и интересуется вкрадчиво: — Дорнан не сказал, правда ведь? Наверное, произнес что-то вроде «никто не помнит, с чего началась война». Хотя сам отлично знает: его дед повинен во всех этих смертях, его отец — в замалчивании правды. А он сам… Как думаешь, это единственная маленькая ложь или одна из многих?

Холодно. Боги, как же холодно внутри! Сердце словно превращается в кусок льда — и я не могу с этим ничего сделать, лишь сжимаю ржавую ручку до судороги в пальцах. Дорнан, как же так? Почему не сказал? Боялся? Стыдился истории своего рода?

Меня разбирает нервный смех. Хороша пара: двое трусливых лжецов. Да нам просто суждено быть рядом, бесконечно скрываясь от теней прошлого. Встряхиваю головой, отгоняя наваждение:

— Я не желаю говорить об этом. Ничего уже не исправить. Мертвых не вернуть, а живые должны жить. Кто-то должен остановиться первым, отказавшись от мести. И Дорнан не его отец, не его дед или прадед. У него свой путь, свои ошибки и свои победы. Уходите. Забудьте о нас.

Делаю шаг, распахиваю дверь. В лицо ударяет свежий, пропитанный влагой воздух.

— Прощайте, Риан. Да будут Прародители милостивы к вам.

И уже заношу ногу над порогом, когда в спину бьет холодное:

— Еще одну минуту, Лиан.

Киссаэр поднимается, вытирает ладони о серое одеяние, губы его растягиваются в жестокой, издевательской улыбке:

— Что ж, боги знают, что я не хотел этого, но ты меня вынудила. Видимо, просто забыла, что в моих силах наказать тебя за ослушание. Не хочешь прислушаться к сердцу, не слушай, не желаешь брать на себя ответственность за людей, не бери. Я уйду за Стену и более никогда не потревожу тебя. Но вот твоя семья… Как думаешь, долго они протянут в своем холодном доме на бесплодной земле без поддержки киссаэров, без магии ардере?

— Что? — я застываю на пороге.

— Если не покоришься мне, я прослежу, чтобы их крах был не слишком быстрым, — с наслаждением тянет Риан. — Чтобы они сполна прониклись бедой и смертью. Конечно, все не так просто, и, если они одни во всей деревне будут терпеть лишения, это покажется странным. Но меня это не остановит. Если надо будет разорить десяток семей, сотню, три сотни, всю деревню или даже несколько городов, значит, так тому и быть. Магии всегда мало, в моей власти распределить её, наградив одних и позабыв о других.

— Вы не посмеете!

— Я? — он смеется уже открыто. — Мне и не на то хватит решимости. А ты будешь тут и ничем не сможешь мне помешать. Расскажешь своему дракону, я узнаю — и с твоей семьей произойдет несчастье. Пожар или иное несчастье? Решу позже. Если заподозрю, что ты хотя бы намекнула Дорнану о наших планах, уничтожу всех, кто тебе дорог, клянусь Прародителями. А потом расскажу алти-ардере, что именно ты принесла недостающий компонент, оттиск его магии, чтобы создать оружие. Как думаешь, что произойдет после? Да судьба той безымянной княжны покажется тебе счастьем после того, что с тобой сделают.

Ярость накатывает душной волной. Я бросаюсь на Риана с единственной мыслью: разорвать, уничтожить! Замахиваюсь со всей силы, бью наотмашь, но налетаю на невидимую стену, окружающую жреца. Мне хочется раскрошить её, исцарапать, разбить, будь я животным — грызла бы её зубами, рвала бы когтями. Но я лишь человек, а Риан — жрец, привыкший к магии, управляющей ею почти так же легко, как сами ардере. Он смотрит на мои бесплодные попытки добраться до него с насмешливым презрением, дожидается, пока у меня не иссякнут силы и я не отступлюсь назад.

— Говорил ведь, ты никто против меня. У тебя нет иного выбора. Подчинись — и я оставлю в живых твоих сестер и брата, позволю родителям состариться в счастливом неведении того, как презренна их дочь.

С этими словами он убирает преграду между нами и спокойно идет к выходу.

— Подумай хорошенько, — бросает напоследок. — Не спеши. У тебя есть время до свадьбы. А после… После я приду, чтобы лично вложить в твою руку оружие и насладиться тем, что ты должна была проявить с самого начала, — покорностью.

Он уходит, даже не прикрыв за собой дверь, оставив меня наедине с выбором, в котором нет и не может быть правильного решения.