Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Первая глава

С самого рассвета небо сжималось в серую тьму, и дождь — не проливной, не ледяной, но пронизывающий и вязкий, как сырость в погребах старинных домов, — тихо стекал по плащам, вползал под воротники, цеплялся за пряди волос, превращал лица в безликие маски. Аделин Моррис стояла у самого края могилы, недвижимая, как статуя скорби, не пытаясь спрятаться под зонтами, под которыми укрывались дамы позади нее. Ветер, нетерпеливый, как дикое животное, рвал с ее плеч траурную черную вуаль, но она не придерживала ее руками, не поправляла, словно отдавшись на волю судьбы.

За все время похорон Аделин не пролила ни слезы.

— Он был человеком твердых убеждений, — вещал чей-то уставший мужской голос, пастора, должно быть. — Мужем. Отцом. Наставником…

«Тираном, — отозвалось внутри у девушки. — Садистом. Существо с каменным сердцем, чье биение, наконец, прекратилось — и хвала небесам за это».

По левую руку мать прижимала кружевной платок к лицу, скрывая дрожь губ. Ее плечи вздрагивали, будто от ураганного ветра, но на самом деле это были почти ничем не сдерживаемые рыдания. Брат, Эдвард, застыл справа от Аделин, будто высеченный из камня: губы сжаты, взгляд сух и пуст, подбородок напряжен. Он теперь стал главой всего небольшого рода Моррисов. Ему решать: кому — наследие, кому — долги, кому — молчание. Он контролировал, кому что принадлежит.

Аделин не желала принадлежать никому и ничему.

— Мисс Моррис, примите мои глубочайшие соболезнования, — проговорила миссис Хатчингс, соседка по владениям, словно заговорчески склонившись к ней. В ее голосе дрожало что-то неуверенное, как в хрупком бокале на шатком столе. — Ваш отец был истинным джентльменом…

Аделин едва заметно улыбнулась. Улыбка ее была ледяной, без благодарности и без фальши. Лишь тишина и взгляд, устремленный туда, где за туманными холмами чернел острием шпиля старый замок.

Грейхолл.

— Он все еще стоит, — прошептала Аделин себе под нос.

— Простите? — переспросила миссис Хатчингс, опешив.

— Замок, — повторила Аделин чуть громче, хотя совсем не интересовалась этим диалогом. — Его видно. Даже отсюда. Интересно, живет ли там кто-нибудь?

Женщина смутилась, словно ребенок, уличенный в лжи:

— Поговаривают, что давно он пуст…

Аделин наклонила голову набок. Ей было искренне любопытно. Потому что в последние недели в его черных окнах вновь начали мерцать огни. А по ночам, она готова поклясться, доносилась музыка.

Старики рассказывали, что лорд Гидеон Грей исчез полвека назад. Кто-то утверждал, что умер. Иные — что был проклят. Что служил самому дьяволу или стал им сам. Что сын его поднял руку на отца, убил родителя и занял место повелителя тьмы.

Но в этот день, день похорон человека, отнявшего у нее голос, волю и всякую надежду на справедливость, которая в итоге все-таки восторжествовала, Аделин думала лишь о том, что мрак в стенах замка, быть может, честнее траура, облекающего ложь в черные кружева.

Когда ритуальное прощание было завершено — последние горсти земли легли на гроб, слова пастора рассыпались в воздухе, как пепел, и толпа на кладбище начала редеть, — Аделин осталась стоять в одиночестве. Стояла, как страж над тайной, которую никто не должен был разгадать. Мать удалилась, опершись на руку Эдварда, вся в слезах, сломленная этой душевной болью. Брат тоже не оглянулся.

Аделин знала: он догадывается.

Он всегда был внимателен. Даже в ту последнюю ночь, когда отец вновь вошел в ее комнату — с хрипом голодного зверя, с тяжестью власти, которую он обрушивал на дочь, — Эдвард, кажется, уловил нечто. Звук. Тень. Подозрение. Уже потом почти убедился в своих подозрениях, когда нашел тело, распростертое у подножия лестницы. Когда заметил следы на перилах. Когда отыскал в подвале запачканную кровью кочергу, спрятанную торопливо, но не отмытую дочиста.

Но брат не произнес ни слова.

И она не призналась. Ни ему, ни себе. Не признала, что действовала с ясной решимостью. Не рассказала, как ждала и сколько терпела. Что в тот момент, когда отец вновь заговорил о «браке» с пожилым другом семьи — о сделке, как о товаре из рук в руки, — в ней что-то навсегда оборвалось.

Он хотел взять ее еще раз. В последний раз. Прежде чем передать другому — как передают скотину на ярмарке.

Все как-то закрутилось, они вышли в коридор. Он поскользнулся у самой лестница. Она подтолкнула.

Один толчок — и три года ужаса оборвались, как потрепанная нить.

Но потом… потом она спустилась следом за отцом и увидела, что он еще дышит. Еще держится и цепляется за жизнь. Она видела, как он пытается встать. В его глазах не было страха — только ярость, которую она знала слишком хорошо. И тогда она взяла ближайший к ней тяжелый предмет и ударила.

Раз.

Два.

Три.

Ее окружила тишина, как будто защищая от произошедшего.

Только сердце, ее собственное сердце, предательски стучало так громко, что казалось, даже стены далекого замка дрогнут, не говоря уже о собственном доме.

Она думала: будет бояться. Оцепенеет. Заплачет. Но нет. Все, что пришло, было холодным.

Освобождение.

Пустота.

Спокойствие.

Дом после похорон встретил их тяжестью неподвижного воздуха и запахом пыли, будто сама смерть впиталась в старые обои. Мать ушла к себе, прикрывая лицо платком, рыдая не столько по мужу, сколько по собственной разрушенной жизни.

Эдвард молча прошел в кабинет, сбрасывая перчатки с рук. Остановился у камина, где не разжигали огонь с самой весны.

Аделин не пошла к себе. Она осталась стоять в дверях, наблюдая за братом.

Он теперь стал хозяином и явно старался вжиться в эту роль. Все в его движениях стало чуть более уверенным, чуть медлительнее, как у человека, который знает, что за ним последнее слово. Спина выпрямлена. Плечи прямые. Голос стал тише, но тверже, особенно когда он говорил с прислугой.

Он унаследовал манеру отца быть резким. Даже его запах — кожа, табак, мыло — теперь отдавал чем-то слишком знакомым.

Аделин почувствовала, как внутри поднимается волна тошнотворного жара.

— Ты что-то хотел сказать мне у могилы? — она все-таки решила начать этот неприятный диалог первой, но ее голос прозвучал почти безжизненно.

Он обернулся и посмотрел сестре прямо в глаза.

— Нет, — ответил он. — Просто… ты слишком спокойна, как для дочери.

А ты — слишком собран… — она чуть качнула головой, будто сама себе не поверила, — как для сына.

Он прищурился. В этом взгляде она увидела тень — не подозрения, нет. Хуже. Попытку все понять и простить.

— Наш отец был сложным человеком, — сказал Эдвард тихо. — Но он все равно был…

— Наш отец? — перебила она. — Да, именно. «Наш отец». И все, что ты хочешь мне сказать, ты уже сказал этой фразой.

Она уже повернулась, чтобы уйти, но он произнес сдержанно:

— Если ты что-то сделала… я хочу знать, что это было не просто…

— Что? Не просто случайность? Или не просто справедливость?

Он замолчал.

В какой-то миг в его осанке проступило нечто до боли знакомое — властность, не терпящая возражений. Похожий наклон головы. Та же складка между бровей.

Как у отца.

И что-то внутри нее сорвалось.

— Не смей, — прошипела она. — Не смей быть на него похожим.

— Аделин… — Он шагнул к ней, как будто хотел утешить.

Она резко отступила. Сердце гремело в груди, руки дрожали. На мгновение ей почудилось, что если он дотронется, она снова увидит свой самый страшный кошмар. Почувствует прикосновение настоящего ужаса. Его присутствие. Или что-то другое, еще более страшное.

— Не подходи ко мне. Никогда. Не таким.

Эдвард остался стоять. Смотрел, как она разворачивается и уходит, шагая быстро, как будто спасаясь от чего-то.

Аделин поднялась в свою комнату, заперла дверь и, прижавшись спиной к прохладной панели, впервые за все это время позволила себе вдохнуть глубже.

Нет. Она не сломается.

Она уже пережила одно чудовище. Второму не позволит даже вырасти.

Солнце садилось рано. Август близился к концу, и воздух наполнялся сыростью. Казалось, сама природа пыталась смыть следы всего, что случилось.

Переждав немного, Аделин вышла за калитку, не предупредив никого. Подол длинного платья шуршал по гравию, шаги глухо отдавались по узкой дорожке, ведущей к холму. За спиной оставался их дом: слишком тесный, слишком полный памяти и молчания.

Она шла, будто что-то звало ее. Не конкретный голос, скорее смутное ощущение правильного пути. Напряжение в воздухе. Словно каждый шаг приближал ее к чему-то новому и одновременно тому, где она уже была.

На вершине холма открывался вид на долину. Вдалеке — темнеющий лес, серые поля, цепь низких деревень, застывших в дымке. И там же — он.

Замок.

Словно вырезанный из самой ночи, его каменный силуэт возвышался над деревьями, с башнями, уходящими в небо, и острыми, как клыки, шпилями. Его окна казались черными и слепыми. Его угольные стены — как будто тлеющими изнутри, хотя солнце уже почти скрылось за горизонтом.

Легенды о нем Аделин слышала с детства. Замок лорда Грея. Говорили, что он покинут. Что владелец уехал за границу. Или умер. Или не был человеком вовсе. Эти легенды повторялись много раз, передавались из уст в уста, обрастая все более неожиданными подробностями.

Но замок не выглядел покинутым.

Он смотрел своими окнами на нее. Этого нельзя было увидеть издалека, но это чувствовалось кожей.

Ветер пробежал по траве, и вдруг стало холодно. Аделин обхватила себя руками, хотя внешнего холода не почувствовала, только странную дрожь изнутри. Она знала, почти ощущала, что где-то там, за закрытыми окнами, кто-то стоит. Кто-то живой видит ее.

И девушке почему-то не хотелось, чтобы этот кто-то отводил от нее взгляд.

Когда она вернулась, было уже затемно. Дверь скрипнула, как обычно, и снова захлопнулась слишком громко. В доме было темно, только в гостиной горела лампа. Мать спала, уронив голову на подушку. Брат сидел рядом, не отрывая взгляда от книги — но не переворачивал страниц.

Он знал, что она ушла. И, вероятно, знал, зачем.

— Ты долго, — только и сказал он. Без упрека, без вопроса. Просто констатация.

Аделин ничего не ответила. Прошла мимо, в свою комнату. Сбросила платье, оставив его на полу. Расплела волосы. Не зажгла свет. Легла, не чувствуя ни усталости, ни сна.

Но он пришел все равно.

И был не ее.

Она идет босиком по холодному каменному полу. На ногах кровь, еще теплая, липкая, оставляет тяжелые следы. В руках — пусто. Но пальцы дрожат, будто только что сжимали что-то тяжелое. Орудие. Грех.

Позади — свет тусклый, как отблеск факела, который должен был погаснуть еще столетия назад. Впереди — тьма. Но она идет туда без страха, без ранее преследующего ее ощущения вины.

Стены вокруг сжимаются, словно живые. Камень будто пульсирует, дышит, просто существует рядом с ней и вместе с ней. Где-то рядом — зеркало, и на мгновение она видит свое отражение — но не себя. Губы в крови, глаза чужого цвета. И в них — власть, сила, которая, словно шторм, может сбить с ног.

За поворотом — дверь, приоткрытая.

Внутри — он.

Высокий, внушительный, как сама ночь. Черты лица выточены словно скульптором. Глаза — бездна, в которую хочется шагнуть. Руки — медленные, невыносимо медленные, каждое их движение выверено с точностью, словно во время постановки в театре. Взгляд — с застывшей в нем вечностью.

— Ты пришла, — говорит он.

— Ты звал, — отвечает она.

Он протягивает руку. Она тянется навстречу. И вдруг — вспышка. Рывок. Мир рассыпается.

Аделин проснулась в темноте.

Сердце бешено колотилось, к горлу подступила тошнота. Пальцы сжали простыню, так сильно, что стало больно.

Все казалось слишком реальным: запах крови, холод гладкого камня, его голос и тени, словно это был не страшный сон, а что-то большее.

Утро было пасмурным. Свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, был блеклым, болезненным. В доме пахло холодным чаем, воском свечей и чем-то застарелым: то ли тоской, то ли тлением.

Аделин спустилась в столовую босиком, с распущенными волосами, в старом сером платье. Она не смотрела на мать, сидевшую в кресле у окна в черном, словно в трауре по самому добродетельному человеку на свете. Только пальцы матери дрожали, сжимая платок, а глаза были пусты, как у выжженной куклы.

— Мы поговорим, — сухо произнес Эдвард, ее брат, не поднимая головы от чашки.

Аделин молча села напротив. Он поставил чашку на блюдце, чистый звон фарфора резанул по нервам.

— Ты больше не ребенок, Аделин. Тебе двадцать четыре. Ты позор для семьи, если останешься незамужней.

— Ах вот как, — ее голос был мягким, почти ласковым. — Мы снова говорим о чести. После… всего.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Отец выбирал тебе жениха. Он был…

— Слишком стар? Или слишком похож на папеньку, чтобы отказать ему в удовольствии? — выплюнула она, и голос прозвучал холодным, как лезвие.

Эдвард вскочил.

— Прекрати! Ты всегда его ненавидела. Всегда! Я думал, из-за строгости, правил… Но, может, тебе просто удобно, что его нет?

Мать взвизгнула, словно в нее вонзили нож. Шатаясь, поднялась и оттолкнула стул.

— Что ты такое говоришь, Эдвард⁈

— Я говорю, — он уже не сдерживался, — что она рада! Что это она сбросила его с лестницы! Я это чувствую. С первого дня.

— Ты что⁈ Все не так… — в шоке прошептала Аделин.

В комнате повисла гробовая тишина.

А потом мать бросилась к дочери и ударила — звонко, со всей силы. На лице не было ни скорби, ни сомнений, только кипящая ярость.

— Ты тварь! Ты убила моего мужа! Моего мужа, Аделин! За ним никогда не водилось греха, он был благородным, уважаемым, строгим, но справедливым! Как ты смеешь⁈

Аделин не отступила, не заплакала. Только посмотрела на мать, будто видела ее впервые.

— Может, ты заслуживаешь того же, что и он, — тихо сказала она.

И вышла, оставив за собой не тишину, а надрывные всхлипы матери и крики брата.

На улице пахло грозой, хотя небо оставалось тяжелым и серым. Аделин вырвалась за калитку, будто сбежала из клетки, и глубоко вдохнула — сырой, горький, пьянящий воздух. Грудь сдавило. Она зажмурилась, стараясь спастись не от льющихся слез, а от бешеного, тошнотворного чувства, будто земля под ней качнулась.

«Если не сегодня, то когда?»

Она шла по тропинке, утопая в высокой траве, что цеплялась за подол платья, оставляя следы росы и грязи. На горизонте, за полосой деревьев, поднимался силуэт замка — темного, острого, почти нереального. Он казался вырезанным из самой ночи, даже днем.

Смерть отца ничего не изменила.

Она осталась чужой в этом доме. Запятнанной. Сломанной.

Мать поверила в его святость. Брат — в ее вину.

И вдруг ей стало ясно: свобода не приходит с чьей-то смертью. Она приходит, когда сама решаешь и идешь навстречу страху.

Ветер тронул ее волосы, словно невидимая рука.

У ворот, заросших плющом, замок казался выше, чем в детстве. Он словно смотрел на нее. Ждал.

Впервые за долгое время сердце забилось чаще от живого, горячего волнения.

«Пусть будет так. Пусть я сорвусь. Пусть это меня погубит».

Аделин распахнула ворота и шагнула внутрь.

Тишина внутри была иной: плотной, вязкой, обволакивающей, но не удушающей. Воздух загустел — ни звука пения птиц, ни скрипа, ни шелеста. Только ее шаги и стук сердца — ритм приближающегося чего-то невозможного.

Она не спешила и не колебалась. Пальцы касались железной ограды, обвитой плющом: от прикосновения к листу кожа не зудела, будто растение знало, кого впускает. Или заманивает.

Каменная дорожка вела к замку, мимо мертвых клумб и фонтанов без воды. Все выглядело заброшенным, но не забытым — словно кто-то наблюдает. Как будто все это живое.

Аделин остановилась, когда ворота за спиной закрылись с металлическим лязгом. Без сквозняка. Без ветра.

Мысль сама возникла в голове: ее впустили.

Пальцы задрожали: немного от страха и от адреналина, толкающего вперед, раздувающего пожар безрассудства внутри.

Она шла дальше, высокие окна замка смотрели слишком внимательно, следили за ее передвижениям, как самые настоящие глаза. Внутри не горел свет, и все же казалось, что кто-то настоящий тоже смотрит. Не просто видит, а изучает незнакомку. Принимает какое-то решение.

Дверь приоткрылась, будто решение все-таки было принято. Или ее просто ждали заранее.

Аделин улыбнулась безумно, почти дерзко. Бросила последний взгляд назад, на предавший ее мир.

«К черту все».

Она вошла.

Тяжелая дверь почти вернулась на свое место, оставив щель как последний шанс на побег. Будто кто-то удерживал тяжелое дерево рукой, чтобы не потревожить тишину слишком громких хлопком.

Внутри пахло камнем, пылью и чем-то острым — как дым редкого благовония, как аромат старых книг, слишком старых, чтобы их еще кто-то читал.

Пол был выложен мозаикой, тускло мерцающей в свете высоких окон. Света хватало, чтобы различать силуэты колонн, лестницы и портретов. На одном из них чей-то взгляд скользнул по ней.

«Или это показалось?» — подумала девушка, стараясь особо не анализировать сложившуюся ситуацию.

Аделин сделала не слишком шаг вперед. Потом второй, уже более уверенный. Тишина окутывала, но это не была пустота — скорее ожидание.

На лестнице, покрытой ковром цвета темного вина, лежала пыль. Но не так много, чтобы казалось, что здесь никто не ходит. Здесь ходят. Просто нечасто.

Она провела рукой по балюстраде — дерево было холодным и почти влажным на ощупь.

— Кто здесь? — спросила, вслушиваясь в собственный голос.

Никакого эха. Ни звука шагов. Но по коже поползли мурашки.

Аделин вздрогнула, когда мимо нее пронеслось холодное дуновение, словно выдох. Обернулась — никого. Только дверь, тишина и уверенность, что она здесь не одна.

Но она шагнула дальше, все ближе к самому сердцу дома.

Не знала, куда идти, но ноги сами несли вперед, будто в груди натянулась нить, указывающая правильный маршрут. В груди росла уверенность, что все это давно решено. Что она должна быть здесь.

Где-то в глубине замка что-то щелкнуло. Замигал свет свечей. Или отражение. Или взгляд.

«Он знает, что ты здесь».

Аделин подняла голову и наконец почувствовала его. Не рядом, но в доме — в каждой стене, в каждом стекле, в каждом вдохе, отдающем тяжестью в груди.

Она не знала: боится ли этого или ждет.

На лестнице скрипнула ступень, и в следующую секунду пространство прорезал голос — низкий, хрипловатый, с той холодной властностью, что цепляется за кожу:

— Юная леди, вам не говорили, что врываться без приглашения — непозволительная вольность?

Аделин резко остановилась. Сердце забилось сильнее, она схватила ртом воздух, словно не могла дышать нормально от раздражающего чувства, будто ее поймали врасплох. Справившись с секундной паникой, Аделин гордо вскинула подбородок, не поворачиваясь сразу к голосу.

— А вам не говорили, что вести разговоры, не показывая лица, — верх невежества?

Наступила тишина. В ней Аделин слышала только собственное дыхание.

Потом он появился.

Он спустился с верхней площадки, словно возник из самой тени. Высокий, с идеальной, почти болезненной осанкой. На нем был темный костюм с высоким воротником — слегка старомодный, но безупречно сидящий. Волосы, черные, гладко зачесанные назад, подчеркивали аристократическую бледность. Скуластое лицо казалось высеченным из мрамора: острые черты, узкий нос, тонкие губы и взгляд — серый, ледяной, пронзительный до дрожи.

Его худощавое тело не выглядело слабым, скорее, сдержанным, как скрипка: тонкая, но натянутая до предела. Ни одного случайного движения, ни намека на суету — каждый его шаг был точен, выверен веками.

— Вы дерзкая, — произнес он, и уголок его рта слегка приподнялся, словно он был не возмущен, а заинтригован.

— Вы легенда. Я пришла убедиться, что вы вообще существуете, — ответила она, делая шаг вперед.

Он медленно спустился еще на одну ступень, не отрывая от нее холодных глаз. Свет от старинных бра за его спиной играл на скулах, придавая его лицу призрачность.

— Тот, кто приходит сюда… — начал он тихо, но в его шепоте звучала угроза, отчетливая и хрустящая, словно ломаемые кости. — … уже не возвращается обратно.

Прежде чем Аделин успела ответить, за ее спиной с грохотом захлопнулась дверь, которая все это время стояла открытой.

Щелчок запоров эхом прокатился по пустому холлу.

Аделин даже не вздрогнула. Медленно обернулась и посмотрела на запертую дверь, затем вновь повернулась к нему, сложив руки на груди.

— Вы всегда так встречаете гостей?

— Гостей я не приглашаю, — его голос стал мягче, но опасность не исчезла. — А незваные — редкий сорт безрассудства.

Он остановился на три ступени выше, возвышаясь, но не подавляя, так, чтобы каждое его слово звучало и как вызов, и как приговор.

— Вы пришли ради легенды, мисс Моррис, — в голосе мелькнула тень насмешки. — Осторожнее с желаниями. Иногда они исполняются.

Теперь, стоя напротив друг друга — он, как ночь в человеческом обличье, и она, упрямо застрявшая в своем вызове себе и миру, — в воздухе повисло напряжение. Не страх и не угроза. Что-то другое.

Что-то, от чего хотелось либо бежать, либо сделать еще один шаг вперед.