Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Седьмая глава

Они не виделись несколько дней. Гидеон, словно снова стал человеком, не рисковал подходить к разъяренной женщине. Что-то в ее эмоциях всколыхнуло в нем собственные чувства. Аделин же просто решила не инициировать встречу.

Когда он все-таки рискнул зайти к ней в комнату, она не подошла к нему, напротив, отошла как можно дальше. Но в ее глазах горел какой-то новый огонь.

— Ты боишься меня, — сказал он тихо, почти с сожалением.

Аделин стояла у окна, опираясь на подоконник руками и не в силах оторваться от взгляда Гидеона. За окном — ночь, словно рассыпанные по небу вороньи перья. Напротив — он. И тень, что всегда следует за ним.

— Я боюсь себя… рядом с тобой, — прошептала она. Скрываться не было смысла. Уйти не было возможности. Оставалось только принять. Его. Себя рядом с ним. Их двоих — чем бы они не были.

Он подошел вплотную. Девушка не издала ни звука — только ощущение, будто ее собственное дыхание стало чужим.

— Значит, ты чувствуешь это, — прошелестел Гидеон и провел пальцем по ее ключице. Совсем легкое прикосновение — но под ним словно с новой силой запульсировала кровь, которой у него самого давно нет.

Его ладонь обхватила ее шею — не с силой, с которой душат, а с той, от которой сердце замирает. Пальцы были холодными, но от них по коже прокатилась волна жара.

— Просто уйди, — прошептала она, но не двинулась с места.

— Скажи громче, — произнес он, склоняясь к ее щеке, его губы почти касались ее лица, — Или скажи «останься».

Она не сказала ни слова. Просто подняла голову и встретила его взгляд — темный, бесконечный, голодный. Как ночь, которая никогда не кончается.

Он не поцеловал ее — не сразу. Это было прикосновение без обещания. Без милости. Но именно в нем был выбор.

Она сделала его сама.

Аделин подалась вперед, будто сквозь себя — сквозь страх, сквозь запрет. Коснулась его губ. Легкое касание, которое все равно оказалось слишком глубоким. Как падение во тьму, если внизу кто-то обязательно поймает тебя в свои объятия. Или добьет уже на земле.

Он затаил дыхание — на миг. Возможно, из уважения. Возможно, из чувства голода.

Потом поцеловал ее в ответ.

Не осторожно — требовательно. Как хищник, который слишком долго ждал. Его рука скользнула вдоль ее спины, прижала ближе, крепче. Аделин ощутила, как пространство вокруг исчезает. Как будто весь мир — это только их тела, их кожа, их тихий, отчаянный, пылающий порыв.

Он прижал ее к холодному стеклу окна. Сквозь тонкую ткань платья чувствовалась неровность каменного подоконника. На контрасте его руки были горячими, почти обжигающими. Или ей так только казалось.

— Ты не понимаешь, — прошептал Гидеон ей в губы. — Я не должен хотеть этого. Я не должен хотеть тебя.

— Но ты хочешь, — сказала она. Не спрашивала, ведь сама знала ответ.

Он закрыл глаза. Его лоб коснулся ее виска.

— Я боюсь, что однажды не смогу остановиться.

Ее пальцы скользнули по его щеке.

— Я не думаю, что такой момент наступит, Гидеон.

— А если я все-таки заберу больше, чем ты готова отдать? — его голос дрожал не от страсти. От ярости к себе. От жажды. От явно неправильного, но такого желанного выбора.

— Ты уже забрал все, — ответила она. — Но я все еще здесь.

Он целовал ее, как будто в этом и заключался его столетний голод. Не просто жажда — нужда. Жизненная необходимость. Последнее, что отделяло его от окончательной смерти. Его пальцы проникали под такую лишнюю в этом моменте ткань, словно пытались запомнить изгибы ее тела, убедиться, что она настоящая.

Аделин не отстранялась. Она была как пламя — податливая, но по-своему опасная. Ее руки срывали с него рубашку, как будто ткань могла мешать ему дышать. Он позволил. На этот раз — он позволил все.

Их тела сливались в движении, в звуках дыхания, в дрожащем напряжении, которое копилось между ними с той самой первой встречи. И когда он поднял ее на руки и понес прочь от окна, туда, где тени были еще глубже, она ни в чем не сомневалась.

Он опустил ее на шелковое покрывало старинной кровати, и это движение было полным трепета — не страха, но желания, граничащего с безумием.

Его губы касались ее кожи медленно, будто он изучал карту мира, в котором хотел затеряться навсегда. Шея, плечи, ключицы… Пульс бился у нее под кожей, и он слышал его. Слишком ясно. Слишком близко.

Он остановился.

— Скажи мне «нет», — прошептал он, зарывшись лицом в изгиб ее шеи. — Один раз. Я уйду. Пока могу.

— А если скажу «да»? — голос ее сорвался в стон, но она не отвела взгляда.

Он прикусил кожу на ее груди. Не до крови. Но достаточно, чтобы все тело ответило.

— Тогда… я останусь. До конца. Даже если он будет нашим общим проклятием.

Ткань податливо соскальзывала с ее плеч, с его пальцев. Контроль исчезал. Осталась только жажда — не крови. Другой. Глубже. Важнее. Без права на отступление.

Их тела сливались в едином порыве — в огне, который мог сжечь их обоих. И пока снаружи сквозь оконные щели скользил лунный свет, внутри все рушилось.

Все, кроме них.

Одежда скользнула вниз вместе с ее последней попыткой сдержать дыхание. Он смотрел на нее так, будто видел впервые — или в последний раз.

Его ладони обвели ее бедра, медленно, с восхищением, будто в каждом изгибе он находил подтверждение: она — реальна. Он неуверенно провел губами по ее животу, потом чуть ниже, и каждый дюйм кожи отзывался дрожью.

Аделин выгнулась навстречу, сама не ожидая, насколько сильно в ней тоже горела эта потребность — не просто быть с ним, а раствориться, стать частью этой опасной, древней жажды.

Он ласкал ее — сначала медленно, дразняще, наслаждаясь каждым звуком, что срывался с ее губ. А потом глубже. Смелее. До тех пор, пока она не вскрикнула, задыхаясь, захлебываясь в собственном восторге.

Он смотрел на нее из-под тяжелых век, глаза горели алым отблеском. Почти срывался.

— Я могу остановиться. Еще могу.

— Не смей, — выдохнула она. — Не сейчас.

Он резко потянул ее на себя, руками сжимая бедка, и медленно вошел в нее. Сдержанно. Но с каждым толчком словно слетали все запрели. Он больше не целовал, ласки закончились — он брал то, что считал по праву своим. И все в ней отзывалось: страхом, телесным восторгом, жаждой продолжения.

Она тонула в нем, в ритме, в биении его бедер, в тяжелых стонах, что он больше не пытался удержать.

Он снова шептал ее имя — как заклинание, как клятву, как предсмертную мольбу.

Он был ее. И он знал: это его гибель.

Но уходить не хотел. Не теперь.

Когда она обвила его ногами, прижимая ближе к себе, крепче, будто просила — глубже, сильнее, навсегда — он потерял остатки контроля.

И когда все стихло, и в их телах осталась только дрожь, а в комнате — соленый воздух и запах греха, он лежал, прижавшись к ней лбом, и впервые за долгие десятилетия был по-настоящему жив.

Он все еще был внутри нее, и даже когда их движения замерли, что-то между ними не отпускало их тела друг от друга.

Влечение не ослабевало. Напротив — нарастало. Тело Гидеона контролировало его разум.

Аделин провела пальцами по его спине — медленно, с нажимом, почти царапая, будто чертила заклинание. Гидеон вздрогнул от прикосновения и чуть прикусил ее нижнюю губу, погружаясь в поцелуй, в котором не оставалось ни капли сдержанности.

— Опять? — прошептала она, касаясь его шеи губами.

— Сколько позволишь, — голос его стал хриплым, почти неузнаваемым. — Или пока не сожжем друг друга дотла.

Он лег на бок, увлекая ее за собой, и ее бедро легло поверх его. Он скользнул ладонью вдоль ее позвоночника — медленно, по-хищному, будто снова размечал себе путь.

Она не остановила его. Наоборот — чуть выгнулась, подалась ближе.

Он понял это без слов.

Его рука опустилась ниже, к внутренней стороне бедра — снова дразня, снова пробуждая дрожь, которая, казалось, уже почти утихла.

— Ты — как яд, — выдохнула Аделин, сжав в кулаке простыню. — Я чувствую тебя даже в венах.

Гидеон ухмыльнулся.

— А ты — настоящие проклятие. Я знал, что не выживу, если хотя бы раз коснусь тебя.

И все же снова вошел в нее — глубже, медленнее, чтобы чувствовать, как ее тело вновь принимает его.

На этот раз — без слов. Только ритм. Только дыхание. Только звук, который слышался при прикосновении кожи о кожу и стоны, приглушенные влажными поцелуями.

Она ловила его взгляд, цеплялась пальцами за плечи, царапала, не сдерживаясь, — и он позволял.

Он не просто хотел ее. Он горел в ней, как в пламени.

Когда она кончила во второй раз — дрожа, слабея, с его именем на губах, он не сдержался. Он последовал за ней, крепко прижимая к себе, как если бы в этом объятии он мог спрятать ее от собственной тьмы.

А потом…

Они долго лежали в тишине. Только их дыхание и ночь.

— Я все равно жалею, что не сказал тебе правду, — прошептал он, поглаживая ее плечо, когда думал, что она уснула.

Аделин не ответила. Она уже догадывалась. Но пока молчала.

Потому что знала — новое утро принесет теперь не только рассвет. Они еще не знали, кто из них сгорит первым — но оба уже были охвачены огнем.