Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Тринадцатая глава

Аделин проснулась рано, хотя в этом замке даже утро было не столь ярким, как в ее воспоминаниях. Стены замка поглощали свет, оставляя только тусклое сияние, как если бы все вокруг было застыло в вечности. И в этом пространстве, полном тени и мрака, она чувствовала себя как часть какого-то более большого, непостижимого механизма.

Когда дверь ее комнаты мягко отворилась, она даже не сразу подняла взгляд. Но голос Гидеона был неожиданным — не голосом ее хозяина, а скорее приглашением, не похожим на те холодные приказы, к которым она привыкла.

— Встань, Аделин, — его голос был тихим, но звучал в нем странная твердость, от которой у нее мгновенно заныло в груди. Он не был таким, как раньше. Это не был обычный Гидеон, которого она знала.

Аделин встала, чувствуя, как ее сердце начинает биться быстрее. Она посмотрела на него, и в его взгляде не было привычной холодности, только некая неизведанная глубина, словно он был готов открыть что-то важное, что скрывалось за его вечным молчанием.

Гидеон протянул ей руку. Это был жест, который не оставлял места для отказа. Он стоял прямо перед ней, сдержанный и загадочный, его глаза были серьезными, не давая никакого объяснения. Он не сказал ни слова, но его присутствие наполнило пространство тем, что можно было только почувствовать. Это было не приглашение, а требование.

Она не колебалась, ее рука почти сама потянулась к его. Странное чувство охватило ее — ощущение того, что этот момент, эта тишина, каждый шаг, который они делают, ведут ее к неизбежному. Она осознавала, что это больше не просто прогулка по замку. Это было нечто важное. Она могла почувствовать, как его рука, холодная и властная, но в то же время обладающая какой-то странной нежностью, тянет ее в место, о котором она догадывалась, но не решалась пока что осознать.

Они шли молча, шаг за шагом, не обращая внимания на величественные картины на стенах, на темные ковры, которые они проходили. В этом путешествии не было ничего обыденного. Это был не просто путь. Это было погружение в нечто, от чего невозможно было отступить. Как будто весь этот замок был не просто зданием, а чем-то живым, что дышало, следило за каждым их движением.

Аделин чувствовала, как ее сердце ускоряет свой ритм, когда она осознавала, куда они направляются. Каждый шаг приближал ее к тому месту, которое она уже успела заметить в своих самых темных снах. Алтарь. Таинственное место, которое она только слышала в рассказах, но никогда не видела собственными глазами. Он был скрыт от обычных глаз, но ей предстояло узнать, что скрывается за его дверями.

Темные коридоры замка казались все более узкими, а свет, который проникал сквозь высокие окна, все более тусклым, как будто они уходили все дальше от света и все ближе к темным тайнам, скрытым за стенами этого места. На какое-то время ей показалось, что ее шаги стали эхом в пустом коридоре, что она и Гидеон — это все, что осталось в этом мире. И, возможно, именно так это и было.

Наконец, они подошли к массивным дверям, которые вели в святилище. Двери, украшенные резьбой, казались словно живыми, как если бы каждый узор был каким-то древним посланием, которое не могло быть разгадано.

Гидеон не сказал ни слова, но Аделин чувствовала, как его присутствие становится еще более весомым. Она знала, что, когда эта дверь откроется, она станет частью чего-то более значительного. Алтарь был тем местом, где обретают форму не только тела, но и души. И этот момент, этот шаг в будущее, был неизбежен.

Он открыл дверь. Внутри было темно, но в воздухе витала тишина, и казалось, что все вокруг затаилось в ожидании. Все было идеально, но настолько чуждо, что ее взгляд на мгновение потускнел.

Гидеон посмотрел на нее, и в его взгляде был вызов.

— Ты готова, Аделин?

Ее сердце забилось быстрее. Она понимала, что этот момент был не только ее испытанием. Это был момент, когда она, возможно, впервые столкнется с тем, что означает быть частью мира Гидеона.

Она стояла у порога. Двери были открыты, алтарь ждал — в тишине, как старинная книга, раскрытая на последней странице.

— Я готова, — сказала Аделин.

Голос ее прозвучал почти шепотом, но не дрожал. Ни в словах, ни в теле не было ни одного признака страха — и все же ей пришлось усилием воли удержать дыхание ровным.

Гидеон посмотрел на нее пристально, долго. Так, как он смотрел только в те моменты, когда что-то внутри него колебалось. Что-то, чего он, возможно, не признавал даже сам себе.

— Ты знаешь, что я дал тебе слишком много шансов, — сказал он наконец. Его голос был низким, почти бархатным, но в нем чувствовалась та самая сталь, от которой когда-то сжималось сердце. — Слишком много, как для меня. Возможности отказаться. Уйти. Спросить, испугаться, показать слабость. Я ждал. Хотя ждать — не в моей природе.

Он сделал шаг вперед, и свет из коридора упал на его лицо, выхватывая резкие черты, холодный отблеск глаз. Он казался сейчас больше, чем человек. И, возможно, даже больше, чем просто существо.

— Но теперь… — продолжил он, глядя на нее сверху вниз. — Если ты сделаешь этот шаг, он будет последним. Не в смысле смерти. Но в смысле возврата. Назад дороги уже не будет.

— Я не хочу назад.

— Не спеши. — Он все еще держал ее руку, но теперь крепче, цепко. — Пока ты здесь, пока ты не перешла этот порог, ты — все еще часть прежнего мира. Того, где есть свет, выбор, время. После этого — все изменится. Даже ты.

Он на мгновение замолчал, его голос почти стих:

— И я тоже.

— Почему ты не сделал этого раньше? — спросила она тихо.

— Потому что ты была жива, — просто ответил он. — И я хотел узнать, как это — не лишать тебя этого. До конца.

Ее взгляд метнулся к темному проему. Алтарь был впереди. Пространство, в котором, казалось, не было воздуха. Только тьма, тишина и… что-то еще. Сила, что затаилась в каменных стенах.

Аделин шагнула вперед — и Гидеон не остановил ее.

Он лишь на мгновение коснулся пальцами ее спины, направляя.

Путь назад, действительно, исчезал.

И это ощущалось, как свобода.

И как приговор.

Алтарная комната была пуста, но воздух в ней будто дышал. Камень под ногами казался живым, чуть теплым. Потолок терялся в темноте, и огонь свечей отбрасывал дрожащие тени, удлиняясь по стенам, как прикосновения невидимых рук.

Гидеон подошел к ней вплотную. Взгляд его был тяжелым, медленным, как прикосновение. Он обвил рукой ее талию — не грубо, но властно, как мужчина, который знает: он — последнее, что она почувствует.

— Закрой глаза, — шепнул он, — и держись за меня.

Она послушалась. Его другой рукой обнял ее за плечи, подводя ближе. Теперь их тела почти соприкасались, грудь к груди, дыхание — в дыхание. Ритуал начался — но не словами, не жестами. Он начался с того, как он наклонился к ее уху и выдохнул:

— Это будет красиво.

Сначала — легкое движение его пальцев, бережное, даже нежное, как у любовника, что впервые касается кожи возлюбленной. Он приподнял ее левую руку, и, глядя прямо в ее лицо, прижался губами к ее запястью.

Поцелуй. Или нечто похожее.

А потом — тонкая, быстрая боль, едва ощутимая.

Он впился зубами в тонкую кожу, и она вздрогнула. Не от страха, нет. От ощущения: будто ее внутренности начали вибрировать, будто в теле зазвучал какой-то древний зов.

Он пил медленно. Почти ласково. Губы его были теплыми, дыхание обжигало.

— Теперь ты, — прошептал он, не отрываясь от ее кожи, и протянул к ее губам свое правое запястье.

Кровь уже выступила на нем, глубокая, алая, ароматная, как спелый плод. Она пахла жизнью и чем-то еще — тьмой, знанием, запретным наслаждением.

Аделин не колебалась. Прильнула губами, как к источнику, к первому глотку нового мира.

Он наблюдал за ней — с каким-то странным выражением. Будто гордился. Будто страдал.

Когда она отпила, он снова приблизился, и на этот раз его рот коснулся ее шеи.

Он не спешил. Проводил губами по ключице, по коже, чувствуя, как она начинает дышать быстрее, как ее пальцы сжимаются на его запястье. И только потом, в миг почти блаженный — укус. Глубокий, окончательный.

Она не закричала. Но и дыхание ее стало тише, как будто сам воздух в легких стал тяжелее.

Он держал ее крепко, обеими руками, словно бы в танце, словно бы в прощании, словно бы в преддверии чего-то неизбежного. Пил долго — пока ее тело не стало легким, как перо, пока она не обмякла в его руках.

Он знал, когда остановиться. Всегда знал.

Но в этот раз — остановился в последний момент. Ровно на грани. И поднес к ее губам еще одну каплю своей крови, как спасение. Или, наоборот, как проклятие.

Она чувствовала, как уходит.

Не быстро — не как падение в обморок, а как скольжение вглубь. Как будто ее тело стало водой, разлитой по полу, а дыхание — шелестом, затихающим вдалеке.

Мир рассыпался в мазки: свет свечей, его лицо, кровавое пятно на ее губах, тяжесть рук, поддерживающих ее.

Он все еще держал ее.

Плотно, крепко, будто обнимал не женщину, а сокровище, которое боялся выронить. Одной рукой он поддерживал ее за спину, другой — подхватил под колени, и она почувствовала, как легкие ткани ее платья скользят по его перчатке.

— Ты моя теперь, — шепнул он, и это не был вопрос. Это было крещение.

Он поднял ее на руки — легко, будто она весила не больше лепестка. Прильнул губами к ее виску, оставив там еле ощутимый поцелуй. Почти извинение.

Тело Аделин было тяжелым, как после долгой, истощающей любви, но внутри нее что-то все еще дрожало — как тонкая струна. Сознание почти угасло, но последние образы, что остались с ней — это тепло его груди и ритм его шагов, уверенных, неторопливых, как будто он нес не умирающую, а невесту. Или свою святыню.

Свет свечей остался позади. Каменные коридоры встречали их гулкой тишиной, в которой звучало только его дыхание — ровное, почти ласковое. Он смотрел на нее, как будто впервые, как будто видел в ней не просто женщину, но суть — нечто, чего ждал веками.

Она не знала, куда он несет ее. Но знала: он будет рядом, когда она проснется. И если голос смерти был тих, то голос новой жизни бился под кожей его руки, все еще влажной от крови.

Где-то далеко она услышала, как он шепчет:

— Скоро. Скоро ты проснешься. И я покажу тебе, кто ты.

Он не ушел.

Даже когда дыхание Аделин затихло, даже когда ее пульс исчез, а кожа побледнела до лунного свечения — он остался.

Он уложил ее в комнате, где не было ни зеркал, ни времени. Только шелковое белье, прохладный воздух и затененный свет. Все в ней было тишиной, кроме жара, который нарастал изнутри.

Сначала — слабый, почти невесомый.

Затем — волнами. Каждая становилась сильнее. Она билась в бессознательном сне, грудь с трудом поднималась. Щеки горели, словно она глотнула пламя.

Гидеон сидел рядом. Он не касался ее, лишь смотрел. И все в его взгляде — было мукой.

Когда жар стал нестерпимым, он коснулся ее лба. Кожа обжигала. Губы потрескались, дыхание сбилось в судорожные вдохи. Платье прилипло к телу, как вторая кожа, и тогда он, сдерживая дыхание, снял его с нее — медленно, осторожно, как будто боялся нанести боль.

Под платьем — обнаженность, но не та, что возбуждает. Та, что пугает: истонченная кожа, дрожащие под ней мышцы, каждая жила, проступившая на шее, на бедре, на запястьях. Ее тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

Он принес воду.

Окунул в нее льняную ткань и начал обмывать ее: лоб, виски, шею. Затем — плечи, грудь, живот. Он делал это с тем же выражением, с каким мог бы держать умирающее дитя — без тени вожделения, с абсолютной концентрацией на ее страдании.

Она стонала. Поначалу едва слышно. Потом — как будто из самой глубины, из нутра, откуда вырываются только первобытные звуки. Тело ее выгибалось, руки сжимали простыни, как будто она пыталась вырваться из собственной плоти.

Судороги начались внезапно.

Тонкие пальцы судорожно сжались, ноги дрогнули. Он увидел, как мышечные волны проходят по ее бедрам, животу, шее. Видел, как по венам пробегает кровь — неестественно темная, будто ночное вино.

Он снова и снова прикладывал влажную ткань к ее коже, меняя воду, остужая ее ладони и стопы. Он не говорил. Только смотрел, оставаясь рядом, как клятва, как страж.

Когда она в очередной раз выгнулась, словно тело ее хотело вывернуться наружу, он схватил ее крепче — обнял, прижимая к себе, к прохладе собственного тела.

— Тсс… еще немного… еще чуть-чуть…

Она не слышала его, но он продолжал. И каждый раз, когда ее колотило, он оставался. Когда ее выламывало, когда по губам стекала кровь — он оставался. Он проводил рукой по ее лбу, по груди, по волосам, и каждый его жест был похож не на прикосновение, а на мольбу.

Смерть не была мгновенной.

Она была растянутой — как рвущаяся нить, которой не давали оборваться.

Аделин сгорела бы, если бы могла. Вырвала бы из себя кожу, если бы это принесло облегчение. Но даже крик стал невозможным — голос пропал, осталась только тишина, полная шорохов плоти и треска внутри костей.

С каждой минутой становилось хуже.

Жар сменился ледяной ломкой: суставы выламывало, позвоночник будто пытались вытащить изнутри. Пальцы скручивало, ногти ломались о простыни, и ее собственное тело, некогда хрупкое и тонкое, теперь казалось чужим зверем, которое разрывает ее изнутри.

Гидеон все еще был рядом.

Сидел, наклонившись вперед, тенью у изголовья. Он не пытался утешать — знал, что нет слов, способных облегчить это. Его пальцы были на ее запястье, ощущали каждую новую вспышку судорог, каждый слабый удар сердца, все реже и реже. Но он не отпускал. Ни разу.

Ее тело жаждало умереть.

Каждая клетка молила об этом.

Каждый нерв рвался от напряжения.

Даже душа — если она еще оставалась в ней — скреблась изнутри, прося пощады.

Она потеряла счет времени.

Давно перестала различать день и ночь.

Было только пекло внутри и леденящий холод снаружи. Она дрожала. Потом снова обгорала изнутри. И так по кругу.

Где-то на грани сознания она почувствовала — он снял с нее последние нити одежды. Не для желания. Для спасения. Он обмывал ее вновь, все тем же движением, с упрямой нежностью. Бедра, лодыжки, колени. Волосы он расправил, как расправляют покров на мраморе. Пальцы его двигались по ней, как будто он помнил ее живой и отказывался видеть мертвой.

Он не покидал постели даже тогда, когда тело ее стало почти неподвижным, когда дыхание прервалось и сердце остановилось. Он накрыл ее своим плащом, обнял, вжался щекой в висок, будто желал передать ей остатки собственного холода, удержать ее на этом рубеже еще чуть-чуть.

Но это был конец.

Она умерла.

И он остался — рядом с телом, которое теперь уже не дышало, не шевелилось, не стонало. Только лежало — истончившееся, изломанное, почти прозрачное.

Прошло много часов, прежде чем он вновь заговорил.

Одним словом.

— Вернись.

И, как по команде, в груди Аделин что-то дрогнуло.

Тишина треснула.

Воздух наполнился чем-то иным — чуждым, резким, слишком живым для мертвого.

Она начала просыпаться. Но уже не той, кем была.

Сначала — тишина.

Такая, какой она никогда не знала.

Не отсутствие звуков, нет — тишина внутри. Отсутствие ритма, к которому привыкаешь с рождения. Пульса в висках. Сердечного удара. Бьющегося, живого подтверждения того, что ты есть.

И все же — она была.

Аделин открыла глаза.

Мир вокруг будто натянули, как холст — все стало слишком четким. Занавеси, медленно колышущиеся от сквозняка, казались движущимися с нереальной ясностью; каждая нить ткани, каждый микроскопический перелив на стекле в окне — все было до рези в зрачках отчетливым.

Зрение вспыхнуло, как вспышка магния.

Слух — вторгся следом.

Она слышала дыхание. Его. Медленное, почти незаметное, но равномерное. Слышала, как вдалеке по замковым коридорам прошелся кто-то босиком — и отличила, что это была женщина. Легкий шаг, левая нога чуть сильнее пригружена.

Запахи…

Они обрушились на нее, как лавина.

Влажная каменная кладка. Стынущая кровь. Ее собственная кожа — иная. Сладковатая, холодная. И… он.

Гидеон. Его аромат, глубокий, темный, сухой и терпкий, как старая кожа переплетов и ночной лес.

Она вдохнула — судорожно, но в груди ничего не отозвалось. Ни боли, ни дыхания, ни… пульса. Только чувство, что воздух — теперь не нужда, а привычка, пустой жест.

Аделин медленно приподнялась.

Тело подчинилось, но… не как раньше.

Мышцы больше не нылИ. Кости не болели. Но все в ней было иным. Привычное легкое головокружение при резком движении отсутствовало. Вместо него — баланс, не поддающийся колебанию.

Она опустила взгляд на свои руки. Кожа — бледная, почти светящаяся. Под ней — ни одной вены. Ни розового следа жизни.

Аделин не чувствовала, как бьется сердце. Потому что оно больше не билось.

— Ты чувствуешь? — Гидеон был рядом. Спокойный. Настоящий. Он сидел на краю постели, почти не касаясь ее. — Все… слишком ясно?

Она кивнула — и даже это простое движение ощущалось как чужое.

Словно ее тело знало больше, чем она сама.

— Это пройдет. Вскоре ты научишься отделять шум от сути. Отделять желания от инстинктов. Но первое пробуждение… всегда оглушает.

— Я… мертва? — голос ее прозвучал глухо. Словно не из горла, а изнутри черепа.

— Почти, — он улыбнулся. Грустно, даже ласково. — Но и больше, чем жива.

Она смотрела на него, и в ее взгляде не было ни ужаса, ни смятения. Только безмерное, пугающее знание. Теперь она понимала. Все.

И еще — чувство, которое тлело где-то в глубине. Не страх. Не любовь.

Голод.

— Мне… — она облизала пересохшие губы. — Страшно голодно.

Голос был хриплым. Почти чужим. Он шел из глубины, как звук, рождающийся не в горле, а в груди — и там же гаснущий, глухо, без эха.

Гидеон смотрел на нее, как всегда, спокойно.

Но в его спокойствии была осторожность.

Сдержанность.

— Еще нет, — ответил он мягко, но твердо. — Перерождение не завершено.

— Но я…

Слова потеряли смысл. Потому что ее язык уже не мог их удерживать — только вкус. А вкус в памяти стал ярче любого образа.

Она чувствовала, как бьется кровь.

В стенах. В подвалах. Внизу. В людях.

Каждое биение — вспышка боли в ее собственном теле.

Тук-тук. Тук-тук.

Будто в тысяче крошечных сосудов кто-то барабанил по ее сознанию изнутри. В висках гудело. Рот пересох. Ноздри раздулись.

Голод.

Он был другим. Не как у людей. Он не грыз — он командовал. Он не просил — он приказывал.

Аделин пошатнулась. Пальцы сжались в простыню. Она пыталась выровнять дыхание — по привычке, но воздух ничего не давал. Был пуст. Легкие его не жаждали. Тело жаждало другого.

Она слышала — как кто-то проходит внизу. Слуга, медленно, уставшими шагами. Кровь у него тяжелая, вялотекущая. Бессолевая. Но даже она казалась ей прекрасной.

Что же тогда будет, когда ей предложат лучшее?

— Мне нужно… хотя бы немного… — прошептала она, шагнув к двери.

Гидеон не пошевелился. Просто встал — между ней и выходом.

— Ты еще не готова, — его голос не был ни грозным, ни добрым. Он был окончательным.

Аделин почувствовала, как дрожит под ногами пол. Или это дрожала она. Он смотрел на нее, и между ними вдруг стало тесно, слишком тесно. Она чувствовала, как его кровь — чужая, древняя, неподвластная — звучит иначе. Не как у остальных. Медленно. Властно. Сладко.

Она сделала еще шаг. Слишком близко. Слишком быстро.

И тут же он схватил ее за запястья.

Не больно. Но как железо.

— Ты хочешь вырваться, Аделин? Хочешь нарушить то, что еще не завершено?

Она не ответила. Только смотрела на него — расширенными зрачками, в которых отражался свет, хотя в комнате его почти не было.

— Это будет как отравление, — прошептал он. — Если ты начнешь сейчас, ты сгоришь. Не снаружи. Внутри. Медленно, но бесповоротно. Ты потеряешь себя. Навсегда.

Она дрогнула.

И он, вдруг отпустив, сделал шаг назад.

— Я понимаю. Это пытка.

Ее голос сорвался:

— Сколько?

Он медленно подошел и, подняв ее ладонь, коснулся ее губами — как будто печатал обет.

— Когда станет совсем невыносимо… Я преподнесу тебе подарок. Ты запомнишь этот голод. И уже никогда не станешь прежней.

Пульс.

Стук.

Тук-тук.

Громче.

Ближе.

Слаще.

Она не слышала слов. Только ритм.

Кровь звала ее — за пределами комнаты, под каменными плитами, где медленно шли люди. Не просто шли — жили. Дышали. Теплились. Существовали в абсолютной доступности. И она могла их достать. Почувствовать. Впиться зубами — и впервые вдохнуть по-настоящему.

Аделин шагнула к двери.

Тело двигалось само — красиво, грациозно, будто в танце, но под кожей скреблась тьма. Голод. Жажда. Она уже почти касалась створки…

— Нет, — тихо сказал он.

Но было поздно.

Он появился словно из воздуха. Молнией. В одну секунду, и уже стоял за ее спиной, крепко сжав ее плечи.

Она зашипела, выгибаясь — не от страха. От ярости. От непереносимого желания.

— Я сказала, — прошептала она. — Мне нужно. Сейчас.

— Ты не знаешь, что говоришь.

Она хотела развернуться, ударить, укусить — вырваться, но он был сильнее. Гораздо сильнее. И тогда Гидеон оторвал ее от пола и бросил на кровать. Не грубо — но без права на сопротивление.

— Прости меня за это, — его голос все еще был спокоен. И в этом спокойствии — ужас.

Он поднял ее руки над головой. Тонкие запястья блеснули в свете. Словно по воле, из воздуха, в его руках оказалась цепь — серебристая, тонкая, как змея. Холодная. Она обвилась вокруг ее кожи с неожиданной послушностью, звякнула, когда он закрепил ее за изголовьем кровати. Замок — защелкнулся без ключа.

Аделин дернулась — но цепь была слишком прочна.

Серебро — жгло.

— Она не удержит тебя надолго, — сказал он. — Только на то время, чтобы ты смогла… вспомнить себя.

Она задышала чаще. Не из страха — из возбуждения. Его близость. Его запах. Его сила. Все это смешалось с ее новой природой, с болью, с пульсом за стенами — и с тем, как он опустился на край кровати.

Он склонился к ней.

Губы коснулись ее груди — чуть ниже ключицы. Поцелуй был ледяным. Почти нежным.

Она задохнулась. Не от холода — от того, что еще жива, хоть и не должна быть.

Он отстранился. И, не глядя, сказал:

— Ты справишься. Все справляются. Иначе не стали бы нами.

Он ушел.

Она осталась — привязанная, обнаженная, горящая изнутри.

Одна.

С тишиной.

С пульсом.

С собой.