Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Шестнадцатая глава

Аделин провела несколько дней, утоляя свою дикую жажду кровью слуг в замке. Каждую ночь она выбирала нового, ловила их взгляд и ощущала, как хотя бы отголоски страха постепенно проникают в их тела, как сила охватывает ее. Она наслаждалась каждым моментом, каждым укусом, каждой вскрытой веной, которая даровала ей жажду мощи. Они были ее пищей, ее жертвами, и она — их госпожа.

Каждый вечер было одно и то же: она приходила в столовую или в маленькие комнаты, где жили те, кто не смел смотреть ей в глаза. Не все слуги были одинаковыми, и Аделин училась чувствовать их. Одни были сильными, с пульсирующими венами, которые обещали ей истинное насыщение, другие — слабыми, но их кровь тоже даровала ей чувство превосходства. Она могла пить до тех пор, пока не почувствует, что ее тело наполняется силой, а ее разум — безжалостной яростью.

Иногда ей казалось, что она может затмить саму ночь, поглощая все вокруг, оставляя пустоту и тень, как оставалась пустота в ее душе. С каждым укусом эта пустота заполнялась, но ее было еще много. Кого-то она оставляла в живых, кого-то убивала — и сам этот выбор приносил ей невероятное удовольствие.

Гидеон наблюдал за ней, как всегда. Он не вмешивался, не пытался остановить, но она чувствовала его взгляд, будто он был невидимым грузом на ее плечах. В его молчании было что-то осуждающее, но в то же время и подтверждающее ее новые границы. Он не держал ее на коротком поводке, как раньше, он был только наблюдателем, как и всегда, и ее это раздражало.

Но Аделин не могла остановиться. Вкус крови в ее устах, каждое ощущение, как теплая жидкость заполняет ее, позволяло ей быть собой — не прежней, слабой и смущенной, а госпожой в этом мире, властительницей ночи.

В одну из ночей, когда Гидеон все же вошел в ее спальню, Аделин была готова.

Она встретила его улыбкой — спокойной, почти дружелюбной, словно перед ней стоял давний знакомый, а не тот, кто однажды вырвал ее из жизни. Но в ее голосе, когда она заговорила, сквозил ледяной металл.

— Разденься.

Гидеон не ответил — только смотрел. Но подчинился. Плавно, без тени стеснения, он снял рубашку, затем остальное, не отводя от нее глаз.

— Ляг. Смотри на меня.

Он лег. Послушно. Как под гипнозом. Или — под властью. И смотрел.

Аделин расстегнула свое платье медленно, как будто давала ему время прочувствовать каждое движение. Сбросила его с плеч, позволила ткани скользнуть по телу, оставляя только тонкие кружевные перчатки с шелковой подкладкой — странный жест, будто вызов. Или напоминание: ее руки — не для ласки.

Гидеон пожирал ее взглядом. Он жаждал ее, без сомнения. Чувствовал в ней силу, равную своей. Но теперь в его взгляде не было прежнего восхищения. Не было преклонения перед ее чистотой, перед ее нежностью. Она больше не была для него мифом, недосягаемой музой. Только телом — прекрасным, роскошным, холодно-сексуальным телом, полным власти и мрака.

И он все еще смотрел. Как она велела.

Она подошла к комоду и достала ту самую цепь — тонкую, изящную, но кованую из чистого серебра. Ту, которой он когда-то сковывал ее, будто отмечая как свою. Теперь она держала ее в руках — холодный металл, сверкающий в тусклом свете свечей, казался почти живым.

Гидеон не пошевелился. Он смотрел, как она подходит, как скользит по его запястьям металлическими кольцами. И не сопротивлялся. Ни тогда, когда цепь сжала его руки, ни когда она начала опутывать их, притягивая к изголовью кровати. Серебро прожигало кожу — сжигало плоть медленно, до кости. Там, где оно касалось его, оставались алые ожоги, дымящиеся, как обугленные раны.

Он терпел. Без звука. Без дрожи. Как будто боль ничего не значила — или как будто она была для него частью ритуала.

Аделин смотрела на него сверху вниз, в ее глазах сверкала тень торжества.

Она опустила взгляд на свои руки — и медленно начала снимать перчатки. Не торопясь. По одному пальцу. Сначала правую. Потом левую. Тонкое кружево шуршало, как дыхание, сползая с ее кожи.

В этом движении было куда больше эротизма, чем в ее обнаженном теле. Словно с каждой снятой перчаткой она избавлялась от остатка прошлого. От девичества. От мягкости. От памяти о том, кем была.

Она стояла перед ним — обнаженная, босая, с оголенными руками, и в ее взгляде не было ни капли стыда. Только сила. И холодная, почти безжалостная уверенность.

— Скажи мне, — прошептала она, наклоняясь к нему, — что с тобой делает солнечный свет?

Он приоткрыл глаза. Взгляд Гидеона был тяжелым, мутным от терпения и боли, что прожигала его запястья.

— Не убивает, — ответил он после паузы. Голос его был хриплым, сухим, как песок. — Но причиняет боль. Постоянную, жгучую. Пусть и меньшую, чем серебро. Солнце не убивает нас… оно ослабляет.

Аделин улыбнулась. Нет, не нежно — торжественно, чуть хищно, как женщина, знающая, что держит власть в руках.

— Я могу быть твоим солнцем, — произнесла она почти ласково.

И, не сводя с него глаз, медленно провела кончиками пальцев по его телу — от ключицы вниз, к груди, вверх по руке, туда, где кожа под серебром уже темнела, начинала пузыриться. Ее прикосновение было легким, почти невесомым — но в этом касании чувствовалась не нежность, а сила. Власть. Намерение.

Аделин склонилась над ним, будто над книгой, которую знала наизусть, но все равно перечитывала — для удовольствия. Ее пальцы скользили по его груди, обрисовывая ребра, едва касаясь кожи. Она чувствовала, как под ее прикосновениями дрожит плоть, как напрягаются сухожилия на его руках, прикованных к изголовью серебряной цепью.

Она провела ладонью ниже, по животу, мимо пупка, остановившись у бедра — слишком близко, чтобы это было безразлично, но слишком далеко, чтобы назвать это прикосновением. Гидеон не отреагировал. Его лицо оставалось каменным, но в этом молчании было нечто почти вызывающее, будто он принимал ее игру — и ждал, как далеко она осмелится зайти.

Гидеон не произнес ни звука. Лицо его оставалось непроницаемым, но тело выдало его. Он чуть выгнулся навстречу ее ладони, подался вперед — не умоляюще, а как зверь, чувствующий зов инстинкта. Он не сопротивлялся и не просил. Лишь терпел.

Ее пальцы все-таки коснулись паха — мягко, исследующе, как будто она впервые соприкасалась с этим телом. Она не сжимала, не ласкала по-настоящему, лишь скользила подушечками, обводя контуры, дразня. Он напрягся, выгнулся навстречу — не прося, не умоляя, но поддаваясь ей, ведомый.

Аделин чуть улыбнулась, чувствуя, как под ее ладонью растет напряжение. Она опустилась ниже, выдохнув ему в пах теплым воздухом, будто поцелуй. Кончиком языка коснулась бедра, едва заметно, — и снова отстранилась, как будто отняла нечто большее, чем дала. Она не стремилась к завершению. Не искала близости. Она — властвовала.

Медленно пальцами — по одному — она провела по внутренней стороне его бедра, чувствуя, как откликается каждый нерв. Гидеон все еще молчал. Ни стона, ни взгляда — только тяжелое дыхание и подчиненное, напряженное тело.

Аделин чуть прищурилась, наблюдая за ним. Она продолжала свои ласки — медленно, сдержанно, будто играла на тонкой струне его самоконтроля. Она не спешила, не переходила черту, и не позволяла ему большего. Она заводила его, как часовой механизм — точно, красиво, безжалостно.

Она упивалась этим. Не плотью, не возбуждением, а тем, что могла довести его до грани — и не дать ни шага дальше. Власть была ее наслаждением.

— Смотри на меня, — прошептала она, кладя ладонь ему на грудь, ощущая, как под нею глухо стучит сердце. — Ты ведь хотел огонь. Вот он. Только теперь он не греет. Он сжигает.

Аделин провела языком по чувствительной коже, задержалась, поцеловала — медленно, с преднамеренной нежностью. Затем легко прикусила — настолько мягко, что это было больше вызовом, чем болью. И все же этого оказалось достаточно: Гидеон вздрогнул, сжав кулаки, натянув цепи. Его бедра дернулись вверх, как будто тело не выдержало напряжения и вырвалось из-под власти разума.

Она выпрямилась, улыбаясь — не ласково, а торжествующе, почти жестоко. Ее глаза сверкали в полумраке, и во взгляде читалось не желание, а удовлетворение: она доказала себе, что способна управлять им до последней жилки, до последнего движения.

Не произнеся ни слова, Аделин сошла с кровати. И начала одеваться — медленно, методично, с холодной грацией, как будто собиралась на прием, а не только что оставила мужчину, прикованного к постели и изнывающего от желания.

Сначала — длинное тонкое белье, расшитое по подолу бледными цветами. Оно скользнуло по коже, как шелестящий намек на целомудрие, которое давно уже стало иллюзией.

Затем — подъюбник из плотного муслина. Она поправила складки, аккуратно расправила подол, будто создавая основу для тяжелого платья. За ним последовал еще один — из жесткого полотна, чтобы придать юбке форму, и, наконец, последний — с кольцами кринолина, звенящего при движении.

Корсет — черный, с вышивкой, натянутый поверх белья. Она затянула его сама, опытно, как если бы делала это сотни раз. Тугие шнурки, затянувшиеся на спине, приподняли грудь, подчеркивая линию талии, превращая фигуру в изящную статуэтку.

Платье — бархатное, глубокого винного цвета. Тяжелое, с вышивкой на лифе, с длинными рукавами, открытыми только в локтях. Аделин накинула его через голову и аккуратно застегнула потайные пуговицы на спине, словно наслаждаясь каждой секундой затягивания ожидания.

В завершение — перчатки. Длинные, до локтей, из черного кружева, на шелковой подкладке. Ее пальцы скользнули внутрь, и она медленно натянула их, поочередно на каждую руку, поправляя складки.

Вся сцена прошла в полной тишине.

Гидеон не проронил ни слова. Он наблюдал — молча, сдержанно, но в его взгляде полыхало напряжение. Желание, смешанное с вопросом. С ожиданием.

Он знал: она не закончила. Все только начиналось.

Аделин подошла к окну, ее шаги по толстому ковру звучали почти неслышно. Платье слегка шуршало, скользя по кольцам кринолина, как поток темного вина. Остановившись, она провела ладонью по тяжелой портьере — ласково, будто по чьей-то щеке. Бархат отзывался мягким трением, и в ее движении было больше восхищения, чем в любом взгляде.

Ткань была густо-вишневая, почти черная при слабом освещении, с глубокой фактурой, в которой легко тонула рука. Она задержалась — на миг, на вдох, — а потом резко рванула полог в сторону.

Портьера скользнула по карнизу с резким шелестом, и окно обнажилось.

Снаружи плыла ночь. Полная луна висела над горизонтом, яркая и безмолвная, заливая комнату холодным серебром. Лучи скользнули по полу, коснулись ее подола, заструились по бархату платья, взошли на лицо.

Свет окутал Аделин — не мягко, а властно, обнажая каждую линию, каждую тень. Она стояла перед окном, будто вызов, будто статуя, выточенная из тьмы и света.

— Я могу быть твоим солнцем, — произнесла она вдруг. Тихо, но в ее голосе звенел металл.

И вновь подошла к кровати, протянула к Гидеону руку — нащупала пальцами его грудь, скользнула вниз, по шрамам, по крепкому животу, туда, где жар его тела теперь пульсировал открыто. Она почти не прикасалась — дразняще, властно, осторожно. Но каждое прикосновение было как удар плети. Не тела — силы.

После она отошла к дверям, не глядя на своего любовника. За ее спиной Гидеон оставался прикованным. Молчал. Но напряжение в его мышцах, стиснутые пальцы, легкая дрожь — все выдавало то, что он чувствовал.

— Больше никогда, — сказала Аделин, не оборачиваясь. Ее голос звучал спокойно, почти ласково, но каждое слово резало воздух, как лезвие. — Ты не посмеешь меня контролировать. Ни словом. Ни взглядом. Ни прикосновением. Никогда больше не прикажешь.

Она стояла в лунном свете — изящная, точная, страшная в своей красоте. Лунный свет сиял в ее волосах, скользил по изгибам платья, словно подчеркивая: эта женщина больше не принадлежит никому. Ни страху, ни прошлому. Ни даже ему.

— Я могу быть твоим солнцем, — повторила она, поворачивая голову на пол-оборота. В уголках ее губ затаилась хищная улыбка. — А могу стать твоим посмертным пожаром.

Она медленно направилась к выходу, каблуки глухо постукивали по каменному полу. У двери она обернулась — на миг, чтобы взглянуть на него.

Он лежал, распятый серебром, кожа под цепями дымилась, но он не вымолвил ни слова. Только глаза — глаза пылали гневом и чем-то еще, куда более опасным.

— Завтра. Ночью, — пообещала она. — Вернусь. Может быть.

Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Из темноты донеслось:

— Ведьма, — прорычал Гидеон сквозь стиснутые зубы. — Маленькая, чертова ведьма…

Но ее уже не было. И в комнате остались только тишина, серебро и призрачный лунный свет, который грозил в скором времени смениться солнечным.

Аделин вернулась, как и обещала.

Ночь выдалась тихой, густо-пряной после солнечного дня, иссушившего воздух и обжегшего кожу Гидеона. Серебро все еще оставалось на его запястьях — она не освободила его. И он даже не был уверен, хотел ли освобождения. Его тело горело, но не от жара — от бессилия, от унижения… и от неутихающего желания.

Дверь распахнулась. Легко, как будто в гостиную входила хозяйка, а не его проклятие.

Она остановилась в проеме, озаренная отблеском свечей, и… улыбнулась. Безмятежно. Почти весело. Словно все между ними — просто изящная игра, в которой сейчас ее ход.

Не проронив ни слова, она начала раздеваться — медленно, в обратном порядке, методично, как будто возвращалась к своей сути, слой за слоем освобождая себя от театральности.

Сначала сдвинула на плечи темные бархатные перчатки, шелестом сняла их с рук. Затем расстегнула корсет — с негромким треском лопнули крючки, ткань разошлась, и ее грудь освободилась из плена. Следом — верхняя юбка, подъюбник, кружевное белье. Туго завязанные подвязки, тончайшие чулки… Все — в пол. Вся она — в его поле зрения.

Обнаженная, как первородный грех, Аделин подошла к кровати, не сводя с него глаз, и легко взобралась на него, устроившись сверху — с грацией хищницы, что села на добычу. Она не прикасалась к его коже — еще нет. Только ощущение ее тела над его — разогретого, пульсирующего, властного — уже сводило с ума.

— Все еще хочешь меня? — спросила она, склонившись к его лицу. Дыхание коснулось его губ.

Гидеон сжал зубы. Его взгляд был темным, как глубинный омут, полным боли, желания, ярости — всего, что он не позволял себе произносить вслух.

— Ты забываешь, кто тебя создал, — бросил он хрипло, срываясь на звериный рык.

Но Аделин лишь усмехнулась. Она не стала ждать его следуюшего ответа.

Молча скользнула ниже, легко и решительно, будто точно знала, чего хочет — и как именно это получить. Коснулась его напряженного тела губами, чуть задержалась, обвела кончиком языка по всей длине. Медленно, с наслаждением, словно дегустируя самый изысканный вкус.

Гидеон не сдержался. Его бедра дернулись навстречу, и он рвано выдохнул, стиснув зубы. Боль от серебра все еще жгла запястья, но теперь она растворялась в ощущении ее теплого, влажного рта, нежных касаний, вызывающих безумие.

Аделин приподнялась, провела языком по губам, словно пробуя остатки страсти, и удовлетворенно усмехнулась:

— Значит, все еще хочешь, — прошептала она, наклонившись к его лицу.

И прежде чем он успел что-то ответить, прильнула к его губам — жадно, страстно, с привкусом власти и крови. Целовала, будто требовала признания, будто уже знала: он принадлежит ей, как когда-то она — ему.

Затем, не отрывая взгляда от его глаз, протянула руки к серебряным цепям. Коснулась — и вздрогнула: металл жег, оставляя на коже алые ожоги, но Аделин не отдернула пальцы. Наоборот — только шире улыбнулась. Весело, почти безумно.

— Боли я не боюсь, — прошептала она, разматывая цепь с одного запястья, затем с другого. Ее ладони были красными от ожогов, кожа вспухла, но она продолжала — спокойно, с торжествующим видом.

Гидеон смотрел на нее молча. Только в уголках его рта вздрогнула еле заметная судорога.

Как только серебро с глухим звоном упало на пол, Гидеон, словно и не был изранен солнцем, взорвался. Он встал с такой стремительностью, что воздух вокруг него, казалось, вздрогнул от резкости движения. В одно мгновение его руки охватили ее шею, прижав к стене, подняв над полом.

Аделин не почувствовала страха. Она лишь продолжала улыбаться, ее губы изогнулись в удовлетворенной усмешке, а глаза сверкали холодной решимостью. С трудом, но с полным контролем над голосом, она произнесла:

— Ты больше мне не угроза.

Эти слова были как вызов. Гидеон замер на секунду, его глаза пылали гневом, а лицо искажала ярость. Он бросил ее на пол, как куклу, лишенную всякой ценности.

Аделин оказалась на коленях, опираясь ладонями о холодный пол. Она подняла голову, смело встретив его взгляд, и расплылась в зловещей, удовлетворенной улыбке.

Ее смех разорвал тишину комнаты, как будто она только что сделала последний шаг на пути к своему триумфу.

Гидеон не выдержал. Его лицо исказилось от ярости, и с этими последними словами он покинул комнату, оставив Аделин одну в пустоте.

Ее смех продолжал звучать, наполненный победой, до тех пор, пока она не осталась в полной тишине, но внутри нее, как будто что-то предвестие неизбежного конца, все-таки тянуло к следующему шагу в их игре.

После того как Гидеон ушел, Аделин встала с пола, ее движения были плавными, почти ленивыми, словно она наслаждалась каждым моментом своей власти. Она подошла к зеркалу, на миг окинув себя взглядом. В этом отражении ее уже не было. Пустота, как и сама ее сущность, утратила привычную форму. Она не чувствовала сожаления — наоборот, это была ее новая реальность.

Аделин улыбнулась, коснувшись волос, придавая им ухоженную форму. Каждое движение было медленным, словно танец, каждый жест наполнен уверенностью, которая теперь проникала в ее самые глубокие уголки. Она взглянула на свое отражение в зеркале, которое больше не отзывалось — и, тем не менее, это зрелище ее удовлетворяло.

С удовольствием она надела белье — кружевное, нежное, которое в одно мгновение стало частью ее новой сущности. Платье же она с силой рванула вниз, увеличив декольте и выведя линию своей груди на первый план, словно подтверждая свою власть не только над собой, но и над теми, кто был рядом.

Ее манеры изменились. Двигалась она теперь медленно, с грацией хищника. Каждое ее движение было тягучим, уверенным, как у кошки, которая точно знает, что теперь она правит этим миром. Тело следовало за ее волей, и она осознавала это.

Аделин вышла из комнаты, ее шаги звучали тихо, но уверенно, отражая каждое ее движение. Она не спешила, как будто замок уже стал для нее тесным, как некая клетка, и теперь ее место было где-то за его пределами. В этот момент, несмотря на темные портьеры, стены, которые все еще казались ей чересчур угрюмым отражением ее новой сущности, она ощущала полную свободу.

Она шла, не оглядываясь, из коридора, по которому так долго бродила, когда была лишь Аделин Моррис, человек. Здесь не было ни замка, ни Гидеона, ни уз — только ночной воздух, который, казалось, теперь был ее новым союзником.

Когда она вышла за пределы замка, она остановилась, сделав глубокий вдох. Ночь была настолько яркой и свежей, словно весь мир раскрывался перед ней в новом свете. Аделин закрыла глаза, наслаждаясь запахами земли, трав и дождя, от которых ее кожа слегка побежала мурашками. Этот запах был настолько живым, что она почувствовала, как ее тело полностью наполняется новой силой.

Она протянула руку к воздуху, словно пытаясь ощутить его на кончиках пальцев, не торопясь, понимая, что в этой ночи она принадлежала только себе.

Аделин шла по ночному саду, ее шаги были легкими, почти беззвучными, но полными уверенности. Она направлялась к своему дому, хотя теперь это место казалось совсем другим. Все, что когда-то наполняло ее, исчезло. Обычные стены, комнаты, свет — все это теперь казалось чем-то чуждым, лишенным прежней значимости.

Но по пути к дому она уже ощущала, как внутри ее меняется не только восприятие этого места, но и ее самого существования. Этот дом стал ее тюрьмой, и теперь, оставив все позади, она знала, что ее новая жизнь только начинается.

Ее походка становилась все более величественной. Она уже не просто шла. Она двигалась по ночи, как хищник, не подчиняясь законам прежнего мира. Вдох за вдохом, ее сущность становилась все более очевидной. Она была полна силы, совершенно новой и неизведанной.

Как только она приблизилась к своему дому, тени от деревьев, словно олицетворяя ее новое «я», накрыли ее, превращая ее фигуру в нечто мистическое, загадочное, как сама ночь.