Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Девятая глава

Она зашла в комнату к Гидеону, обнаженная, но собранная, словно ожидая тяжелого разговора. Комната все еще хранила запах их тел, соли, жара. Ночь за окном казалась безвременной, как будто сама остановилась, чтобы дать им немного больше. Аделин шагнула в темную комнату, почти не ощущая холода пола под ногами. Оголенная, но не уязвимая, она чувствовала, как ее тело становится тяжелым от этого момента. Ожидание висело в воздухе, как невидимая сеть, и каждое движение — осознанное. Она пришла не ради влечения, не ради страха, а ради чего-то другого, чего-то, что заставляло ее стоять здесь перед ним, одна на одной с тенью, которая начинала поглощать их обоих.

Гидеон сидел, погруженный в темные мысли, и не поднял взгляда, когда она вошла. Его молчание было тяжелым, почти враждебным. Но она знала, что все эти дни ожидания привели к этому моменту. Он не мог остановиться, и она — тоже.

Она сделала шаг вперед, ее шаги заглушал звук сердца, которое колотилось в груди, как предвестие неизбежного. Он повернул голову, и она увидела те самые глаза — темные, глубокие, лишенные человечности. Но в них была не только ярость. Была и тоска.

Он молчал, не делая шагов навстречу, но взгляд его говорил все, что нужно было сказать.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — прошептала она, подходя ближе. — И ты знаешь, что я готова.

Он был тих. Слишком тих.

Аделин подняла голову. Ее нагота не удивила Гидеона. Его взгляд заскользил по ее коже — по венам на шее, по пульсу, что бился у ключицы, по месту, где кровь так близко к поверхности. И глаза его уже не были человеческими.

Она подошла к нему вплотную, его губы оказались на уровне его живота, и он прижался к коже несвойственным ему нежным поцелуем, положив руки на ее мягкие ягодицы.

— Ты думаешь об этом, — сказала она, и это был не упрек, а принятие.

Он не ответил. Только закрыл глаза и чуть сильнее сжал ее бедра.

— Сколько раз ты сдерживался?

— Бесчисленно.

— И сейчас хочешь?

Он резко выдохнул.

— Я всегда хочу.

Она села и провела рукой по волосам, собирая их в сторону. Его взгляд потемнел, дыхание стало рваным.

— Сделай это, — сказала она. — Только… обнимай меня, когда начнешь. Не бросай.

— Аделин…

— Ты уже внутри меня был. Это почти то же самое.

Уговаривать его не пришлось.

Он не бросился на нее, как хищник. Не рвал и не вгрызался. Он осторожно ласкал ее руками, пока прижимался губами к ее шее. Медленно. Слишком осторожно. Как будто боялся не проклясть ее — а навсегда потерять.

Когда клыки едва коснулись кожи, она вздрогнула от ожидания.

— Давай. Я хочу этого, — выдохнула она, кладя на его голову свою руку.

Укус был быстрым. Жгучим. Боль — как удар молнии, но краткий, сладкий. А потом — жара, разливающаяся по телу, как будто в ней открыли дверь, за которой солнечными лучами сверкало самое жаркое лето.

Он пил. Осторожно, но ненасытно. Руки его дрожали, и она чувствовала, как он сдерживается — как каждая капля для него сродни муке и наслаждению одновременно.

— Достаточно, — прошептала она скорее самой себе, чем ему, но не оттолкнула. Только провела пальцами по его волосам.

Гидеон замер. Губы у ее шеи, дыхание неровное. Он остановился не сразу и слизывал следы крови, как будто не мог позволить себе потерять ни капли. Его губы были влажными, его глаза — затуманены алым.

— Прости… — голос хрипел. — Я…

— Тише, — она прижалась лбом к его щеке. — Я в порядке.

Он рассыпался под ее руками — не телом, душой. Держал ее так, будто именно сейчас понял, что может любить. И убить. Одновременно. А после — умереть сам.

— Это страшнее, чем я думал, — прошептал он.

— Тогда не отпускай меня. Пока еще можешь.

Он все еще держал ее, лоб ко лбу, грудь к груди, как будто только в этом прикосновении мог сохранить остатки контроля. Но вкус крови… он не проходил. Он разгорался внутри него, как яд. Как огонь.

Аделин чуть пошевелилась — и этого оказалось достаточно.

Он застонал от дикого голода, который только разгорелся в нем сильнее подобно лесному пожару на сильном ветру. От невыносимого, жгучего желания, которое теперь уже ничем не отличалось от роковой страсти. Руки его сжали ее талию, почти до боли. Он оттолкнул ее — резко, не выдержав собственного желания.

Она упала на спину, и уже через миг он был над ней. Тень его тела полностью скрыла ее от лунного света. Его губы снова коснулись ее шеи — не для укуса, нет, — как последнего предупреждения. Или последнего шанса остановиться.

Но он не остановился.

Он вцепился в нее, как зверь. Целовал так, будто жаждал стереть с ее кожи все чужое. Его клыки скользили по горлу, потом — ниже, по груди, по внутренней стороне бедра. Он знал, где бьется кровь сильнее. И хотел ее — всю.

— Гидеон, — прошептала она, хватаясь за его плечи. — Ты…

— Я не могу, — он задыхался. — Уже не могу притворяться, что я другой.

Он царапал ее кожу, желая завладеть ею полностью, оставляя следы, как знаки принадлежности, и в каждом прикосновении была борьба — не с ней, с собой. И он проигрывал обе.

Его губы сомкнулись на ее груди. Укус — сильнее, чем прежде. И в этот раз — не просто из страсти. Из ярости. Из внутреннего отчаяния.

Она вскрикнула. И все равно обвила его ногой. Прижалась ближе, будто принимала этот хаос добровольно.

Он пил ее. Дольше. Слишком долго.

— Гидеон, — она зашептала, почти теряя сознание. — Посмотри на меня…

Он поднял голову. Его губы были в крови. Глаза — темнее, чем сама ночь. Голод боролся с рассудком в каждом мгновении. Если бы в глазах можно было утонуть — она бы утонула в своей крови, что плескалась в этом взгляде.

Он замер над ней, дрожа всем телом. Вены под кожей пульсировали, темные, выпуклые, будто сама тьма хлестала по его жилам. Он смотрел на нее так, будто уже потерял. Или вот-вот потеряет.

— Уходи, — прохрипел. — Пока можешь.

Аделин подняла руку, коснулась его щеки.

— Я не хочу.

— Тогда ты глупа, — прошипел он, и в следующую секунду его тело рухнуло на нее, сильное, тяжелое, неумолимое.

Он не дал ей времени. Не дал ей выбора. Раздвинул ее бедра резким, почти яростным движением. Вошел в нее глубоко, грубо, с таким отчаянием, словно только это могло удержать чудовище внутри.

Аделин вскрикнула от боли. Он не остановился, не ослабил хватку. Напротив, чувство власти полностью опьяняло его.

Его движения были резкими, яростными. В каждом толчке — жажда, в каждом выдохе — сдерживаемый крик наслаждения. Он вцепился в ее запястья, прижал их к подушке, как будто только так мог защитить тонкие запястья от укусов.

— Прости… — выдохнул он ей в шею, но продолжал двигаться, сильнее, грубее, жестче. — Иначе я выпью тебя. До капли.

Он брал ее, словно наказывал. Видел в ней спасение. Его пальцы врезались в ее кожу, как клыки. Он стонал, как зверь, умирающий от жажды, и каждое движение было наполнено не любовью — борьбой. Выживанием.

Он использовал ее тело, чтобы остановить свой голод. Причинял боль, но ни на миг не отпустил. Потому что именно боль удерживала его от худшего. В тот момент он искренне наслаждался ее страданием.

— Гидеон… — прошептала Аделин, уже почти захлебываясь в глухих рыданиях. Ее тело кричало от боли, Гидеон был разрушителен в каждом своем действии. Но где-то на фоне этих слез было и наслаждение. Его силой, его уверенностью. Его неспособностью устоять перед ней. Удовольствие от какого-то внутреннего удовлетворения, которое девушка не могла объяснить даже себе.

Он замер. Его лоб уткнулся в ее грудь, дыхание рваное, губы горячие и влажные. Он вздрогнул всем телом.

— Прости. Прости меня.

— Ты… еще со мной, — прошептала она. — Все будет хорошо.

— Только потому, что ты позволила мне это, — хрипло ответил он. — Иначе я был бы чудовищем. Сейчас… я просто мужчина. Голодный, сломанный, но мужчина.

Она обняла его. Несмотря на боль. Несмотря на кровь, которая осталась под ней на простынях.

И он знал — это не прощение. Это принятие.

Тишина повисла над ними тяжелым покрывалом. Только их дыхание — резкое, сбивчивое — нарушало ночную неподвижность. Аделин все еще лежала, раскинувшись на простынях, с отметинами от его рук на коже и свежими следами боли между бедер.

Гидеон все еще был внутри нее, не желая отстраняться, но уже не двигался. Он дрожал. Его пальцы, вцепившиеся в ее талию, ослабли. Он опустил голову, уткнувшись лицом в ее живот.

— Я… — начал он, но не закончил.

Кровь. Он снова почувствовал ее запах, горячий, живой, зовущий. Между ее бедер оставались алые следы — тонкие линии на внутренней стороне бедра, совсем немного, но достаточно, чтобы его зрачки вспыхнули алым. Следы ее боли. Доказательства его звериной натуры.

Она не отстранилась. Только посмотрела на него. Глубоко. Без страха.

Он не стал спрашивать. Не стал утешать ее. Не продолжил извиняться

Опустился ниже, теперь уже осторожно раздвигая ее ноги шире, как если бы теперь боялся дотронуться. И начал медленно, почти священно, слизывать кровь с ее кожи. Его язык скользил по алым следам, осторожно, с благоговейной нежностью, будто это было что-то святое.

Каждое движение его губ было прикосновением боли и утешения. Его ладони лежали на ее бедрах, теперь мягко, почти трепетно. Он больше не был хищником. Он был ее прирученным зверем — еще голодным, но измученным и раскаявшимся.

Он пил ее, как вино. Не спеша. С жадностью, но и с благоговением. Как будто каждый глоток — это разрешение остаться живым. Остаться с ней.

Аделин не отстранилась. Только выгнула спину, провела пальцами по его волосам.

— Бери все, — прошептала. — Если это удержит тебя рядом.

Он застонал ей в кожу, вжимаясь лицом в ее бедро. Его язык ласкал ее не только ради крови — ради нее самой. Он очищал то, что сам испачкал. Пытался исцелить то, что сам едва не уничтожил.

Он вылизывал кровь до капли, до последнего следа не из жажды — из вины. Из желания унять то, что причинил. И, может быть, из любви, которую не мог выразить иначе.

Аделин лежала, чувствуя, как вместо боли в ней рождается дрожь — странная, но не пугающая. Его язык был горячим. Его рот — не просто алчным, а умоляющим.

Когда он поднял на нее взгляд, в нем было что-то новое.

Он снова накрыл ее своим телом, словно тень, плотная, горячая, властная. Гнев еще не покинул его — он ощущался в каждом движении, в каждом поцелуе, похожем больше на укус. Кажется, что он накатывал сильными волнами, но настоящий шторм еще был впереди.

— Знаешь, что я могу сделать с тобой? — прошептал он, поднимая ее руки вверх и прижимая их к подушке. Его голос дрожал. От ярости. От жажды. От желания, которое не знал, как сдерживать. Эмоции побеждали. Инстинкты брали свое. — Могу разорвать. Могу выпить тебя до капли. Могу стереть все, что ты знаешь о себе.

Ее дыхание сбилось, но в глазах — не было ни капли страха. Только безумная готовность.

— Так сделай это, — прошептала она. — Возьми все.

Он снова вошел в нее, это напоминало бесконечную охоту. Гидеон вжался в нее жестко, без нежности, но не без чувства. Каждое движение — очередная борьба. С тем, кем он не хотел быть, но становился именно рядом с ней.

Она принимала это — тяжесть его тела, силу его захвата, жар его ярости. Это была не только боль. Это еще было и желание. Желание, в котором раньше она бы не могла себе признаться. Не было унижения — была добровольная жертва, но от того не менее безумная.

Он зарычал, почти теряя человеческий облик, и, накрыв ее рот поцелуем, напоминал себе — она хочет этого. Она выбрала его.

Он двигался в ней, как в последний раз, как будто в каждом толчке спасал себя от разрыва на части. Его пальцы оставляли все больше следов на ее коже, но ее руки сами тянулись к нему, цепляясь, царапая, заставляя не останавливаться.

— Ты — моя, — прошипел он сквозь зубы. — И я больше не позволю себе забыть, что ты — моя.

Он знал, что это слишком. Он чувствовал, что ей больно. Он понимал, что может перейти черту — однажды и навсегда. Но именно в этой тьме, в этой опасной страсти, он чувствовал себя настоящим. Живым. Не проклятым — просто человеком, который жаждет свою женщину.

Он замер. Ее тело все еще дрожало под ним, грудь вздымалась в бешеном ритме, а ногти оставили багровые следы на его спине. Внутри — все пылало. Снаружи — стояла глухая тишина, нарушаемая только их дыханием.

Он не сразу осознал, что держит ее слишком крепко. Что его рука все еще сжимает ее запястье, как будто он боялся — она исчезнет, если ослабит хватку.

Гидеон с усилием отстранился, опершись на локти. Его взгляд встретился с ее — и он увидел в этих глазах не страх. Не обиду. Там была все та же нестерпимая привязанность. И что-то, что делало его душевные муки более сносными.

— Я… — начал он, но голос предал его. Он раньше никогда не извинялся. Ни перед кем. Но сейчас это уже входило в привычку.

— Ты живой, — перебила она шепотом, будто прочла его мысли. — Это все, что я хотела почувствовать. Не монстра. Тебя.

Он медленно провел пальцем по ее щеке, и лишь теперь заметил, как кровь под кожей отзывается на его прикосновения и ритмично пульсирует. Чувство, которое он сам не осмеливался назвать.

— Я все разрушу, Аделин. Даже тебя.

Она коснулась его губ пальцами.

— Тогда разрушай.

Он закрыл глаза. Это было хуже любой жажды. Хуже крови. Потому что она не просила нежности. Не требовала любви. Она принимала его тьму. А значит — одной ногой уже стояла в ней сама.

Он осторожно коснулся ее лба своим. Их головы соприкоснулись, дыхание смешалось. На короткий миг мир снова сузился до их тел, до этой кровати, до этих слов без слов.

— Я сгорю с тобой, — прошептал он. — Если не остановлюсь.

— Не останавливайся, — выдохнула она. — Я давно уже горю.

Он поцеловал ее снова. Не с яростью. С чувством, от которого и правда можно сойти с ума. И когда его губы скользнули ниже — по ее груди, по животу, к тому месту, где еще пульсировала боль, все еще оставшаяся от слишком резкой страсти, — он не остановился. А прикоснулся губами к следам, оставленным на ее коже. Целовал ее, как читал молитву. Как просил искупления. Как предупреждал самого себя себе.

Он хотел снова ее — не из голода. Из вины. Из боли. Из любви, которую все еще не мог назвать вслух.

Он еще чувствовал ее изнутри — жаркое эхо страсти, в котором они почти потеряли себя. Она лежала под ним, обессиленная, полуобнаженная, с растрепанными волосами и затуманенным взглядом. Ее губы были приоткрыты, дыхание — поверхностным, дрожащим. Но все еще она смотрела на него без осуждения.

Именно это едва не сломало его.

Жажда рвалась наружу — выедала грудную клетку изнутри. Ее кровь была так близко. Под кожей, под его ладонями, за пульсирующей точкой на ее горле. Он мог. Он хотел.

Но…

Он резко отстранился, опускаясь рядом, тяжело дыша, словно только что вырвался из оков. Его пальцы судорожно сжались в простыню, а губы сжались в тонкую линию.

— Почему ты не боишься? — прошептал он. — Почему не остановишь меня?

Аделин повернула голову к нему, медленно, будто даже движение причиняло ей усталость. Ее голос был слабым, но в нем звенела кристальная твердость:

— Потому что ты останавливаешь себя сам. И это значит все.

Он стиснул зубы. Глаза налились алым — как всегда, когда он был слишком близок к срыву. Его клыки проступили, как угроза. Но он не притронулся к ней.

— Я хочу… так много, — выдохнул он. — Слишком много. Тебя. Крови. Боли. Но не сейчас. Не с тобой… не в этом состоянии.

Она едва заметно улыбнулась. Грусть этой улыбки пробирала до костей.

— Это было «не сейчас», а не «никогда», — заметила она тихо.

— Да, — признал он. — Потому что никогда — это ложь.

Он провел ладонью по ее животу, обвел контур ее бедер, но уже без вожделения — в попытке успокоить и себя, и ее. Его губы осторожно коснулись следа укуса на внутренней стороне ее бедра — не чтобы взять, а чтобы утешить.

Он мог. Но не сделал. И в этом отказе — был настоящий выбор.