Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Шестая глава

Еще одним вечером пришел к ней сам.

Не постучал. Не назвал имени. Просто вошел — как ветер, как холод, как неизбежность.

— Раздевайся, — произнес, не повышая голоса.

В этом слове не было страсти. Только приказ. Только право, которое он, по ее согласию, взял себе.

Аделин встала молча. Медленно потянулась к завязкам на корсете. Движения были точными, выверенными, почти театральными — как будто она не раздевалась, а отыгрывала роль женщины, уверенной в себе. Но внутри уже разрасталась обида — за холод в его голосе, за отсутствие взгляда, за то, что стала чем-то, к чему просто приходят.

Гидеон не дал ей закончить. Сделал один шаг — и сорвал корсет, будто та была всего лишь лентой. Бросил ее на кровать. Не с жестокостью, но с той властностью, которая не оставляет пространства ни для гордости, ни для равенства.

Аделин вскрикнула — не от боли, от унижения. Взгляд ее метнулся к нему, острый, полный укора. Но он не извинился. Не замер. Только смотрел. Сверху вниз. Как на нечто свое. Или как на нечто, от чего не может отказаться, но и не может принять до конца.

— Ты думала, я забуду, что ты сама согласилась? — спросил он спокойно. — Или что я отпущу?

Он снова сделал шаг вперед, и она — не от страха, а от вызова — расправила плечи, все еще лежа перед ним.

— Я помню, — ответила она. — Но ты ведь говорил, что брать не будешь. Только если я сама…

Ее сердце стучало слишком громко, чтобы не слышать.

Он был рядом — холодный, властный, близкий до боли, но не родной.

— Ты думаешь, я сейчас беру? — Он опустился к ней, опираясь рукой о кровать. Его лицо оказалось в опасной близости от ее. — Или ты просто не можешь решить, кто здесь управляет?

Аделин не отвела взгляда. Даже не дрогнула. Она лежала обнаженная, уязвимая, но ни на миг не чувствовала себя побежденной.

— Ты слишком привык к послушанию, — сказала она тихо, как удар лезвия. — Но я не из тех, кто кланяется. Даже если раздевается по приказу.

Гидеон замер.

Молчание растянулось между ними, будто лезвие — туго натянутое, тонкое, опасное. Он смотрел на нее долго, будто впервые.

— Ты отдала себя, — напомнил он, и в голосе его было не торжество, а глухой вызов. — Сама. Не на день. Не на ночь. На всю жизнь.

— Я не отдавалась., — перебила она. — Я предложила цену. А это не одно и то же.

В его взгляде мелькнуло что-то темное. Тонкая трещина. Он всегда был камнем — холодным, цельным. Сейчас этот камень впервые пошел по шву.

Он медленно отпрянул, выпрямился. Дал ей встать. Не помог. Но и не остановил.

— Тогда покажи, чего стоишь, — произнес он. — Или уходи.

Она поднялась. Обнаженная, с покрасневшими от грубого движения плечами. Не прикрылась. Не дрогнула.

— Я останусь, — сказала Аделин. — Но не как твоя кукла. И не как тень.

Он смотрел на нее, как на огонь, который сам зажег и теперь должен был либо укротить, либо сгореть в нем.

И в его взгляде — впервые — промелькнуло не превосходство, а уважение. Не уступка, но признание.

Он не сказал ни слова. Лишь шагнул ближе — и в следующую секунду повалил ее на кровать. Не грубо, но с той же неотвратимостью, с какой волна накрывает берег. И впервые за все это время он поцеловал ее — не в щеку, не в лоб, не в запястье, а в губы. Настоящий поцелуй. Глубокий, тягучий, жадный. Он будто отвоевывал ее дыхание, ломал молчание, разрывал границу, которую сам же выстраивал так долго.

Аделин не сопротивлялась.

Наоборот — ее тело отозвалось, словно только и ждало этого. Она ощущала его вес, его силу, власть, с которой он держал ее запястья, и впервые в этом не было страха. Только дрожь — от желания и осознания, что она выбрала это сама.

Она смотрела ему в глаза. И там был огонь — не ярость, не холод, а сосредоточенное, болезненное желание. Он хотел ее. И в этом желании не было игры. Лишь потребность, которую он больше не мог сдерживать.

Когда он вошел в нее, она зажмурилась — от острого ощущения близости, от переполненного тела. Не было боли. Не было стыда. Только отклик — ее дыхание, его движения, их общее пламя. Он не сдерживал себя. Не просил разрешения. Но и не отнимал права быть собой.

Она отдавала себя не из страха — из выбора. Из влечения. Из того неумолимого чувства, которое стало ее приговором еще в первую ночь.

Он двигался внутри нее уверенно, без спешки, но и без нежности, за которую не было необходимости прятаться. Его ритм был размеренным, как дыхание чего-то древнего и неизбежного, как зов, которому нельзя противиться. Он не сдерживал силу — и в этом было все: власть, страсть, ярость желания.

Аделин чувствовала его вес, давление его рук на своих бедрах, жар его тела, и в этой тяжести не было ни тени боли. Лишь отклик. Она впитывала каждое движение, словно тело само знало, как его принять. Как стать не пленницей, а частью силы, что на нее обрушилась. Не отдать себя — разделить себя.

Он держал ее крепко, склоняясь ближе, и когда его губы снова коснулись ее шеи, она выгнулась навстречу. В этот момент он прикусил кожу — не до крови, но ровно настолько, чтобы дыхание сорвалось с ее губ.

Она не просила быть нежным. И он не стал. Но в его жестах не было жестокости. Было что-то большее — как будто, наконец, он позволял себе почувствовать ее полностью. Не просто владеть, не просто брать, а позволить себе быть с ней в этот момент — без страха, без обмана, без маски бессмертного.

Он снова ускорился — сильнее, глубже. И когда она прошептала его имя, едва слышно, он закрыл глаза и прошептал в ответ:

— Аделин…

В этом слове было не желание. Не власть. Принадлежность.

И она почувствовала, как в нем что-то рушится. Что-то, что держалось веками.

Он пришел к пику первым. Опять. Резко. С толчком, от которого она выдохнула, как будто ее сжали изнутри. Он замер в ней, дыхание рвалось, губы прижались к ее ключице — почти беззвучно.

Но в этот раз он не ушел сразу. Остался. Тело его все еще касалось ее, тяжелое, теплое, родное — и что-то в этой тишине впервые стало по-настоящему общим.

После вспышки — тишина.

Она лежала, полуобняв простыню, кожа еще хранила следы его рук, его дыхания, его тяжести. Ни боли, ни страха — только странное, почти чужое ощущение впервые пережитой близости, настоящей, физической и в то же время почти душевной.

Он не двигался. Сидел на краю кровати, словно не знал, что делать дальше, хотя, казалось, знал все в этом мире. Спина напряженная, плечи тяжелые. Тишина между ними была густой, не звенящей — теплой.

Аделин смотрела на него из полумрака, прикрывшись лишь складками ткани, и не произнесла ни слова. Не хотела спугнуть это молчаливое присутствие. Впервые он не ушел. И не выгнал ее. Он не мог — она была в своей комнате.

Он повернулся — не сразу, медленно, как человек, решившийся на шаг. Его взгляд встретился с ее, и в нем не было ни привычной холодности, ни притворной отрешенности. Только… усталость. И что-то, похожее на смирение.

— Здесь слишком тихо, — сказал он негромко. — Ты тоже это слышишь?

— Я слышу, — откликнулась она. — Но впервые — это не пугает.

Он лег рядом, не касаясь, но и не отдаляясь. Пространство между ними больше не казалось пропастью.

— Ты ждала, что я уйду, — произнес он после паузы. — Как всегда.

— Я ждала, что ты захочешь уйти. Но надеялась, что не станешь.

Он не ответил. Только закрыл глаза. И остался.

Она не могла уснуть.

Он лежал рядом, глаза закрыты, дыхание ровное — почти слишком ровное, будто учился дышать для вида.

— Тебя действительно зовут Гидеон? — спросила она негромко, нарушая тишину между ними впервые без страха.

Он открыл глаза, медленно повернул голову к ней. Взгляд был темным, спокойным.

— Тебе важно имя?

— Имя — это то, с чего все начинается. — Аделин прижала ткань к груди, не столько ради скромности, сколько чтобы не выдать дрожи. — Я знаю, что ты — не человек. Не совсем. Но если я должна быть здесь, должна знать хотя бы это.

Он молчал. Несколько долгих мгновений.

— Меня называли по-разному, — сказал он наконец. — Сотнями имен. Но Гидеон — это единственное, что я выбрал сам.

Она кивнула.

— Тогда этого достаточно.

Он усмехнулся краем губ — ни насмешливо, ни нежно. Просто отметил ее ответ, как отмечают в себе очередную неожиданность.

— А ты всегда задаешь такие вопросы после… — он чуть приподнял бровь, — близости?

— Только тем, кого не могу выкинуть из головы, — парировала она. — Или из своей собственной постели.

Он тихо рассмеялся — впервые по-настоящему. Без холода. Без угрозы.

— Осторожнее, Аделин. Так можно начать разговаривать по душам.

— А ты боишься этого?

Он посмотрел на нее. Долго. И ответил не сразу:

— Боюсь, что если начну, не смогу остановиться.

Она не знала, что ответить. И потому просто положила руку на его ладонь, не сжимая, не прося, просто — была рядом.

Он не убрал ее руку. Даже наоборот — медленно перевернул ладонь вверх и переплел пальцы с ее.

Не как любовник. Как человек, который впервые позволяет себе быть прикоснутым.

— Я уже спрашивала… но все еще хочу знать, — произнесла Аделин тихо, будто боясь спугнуть этот момент. — Что ты такое?

Гидеон не ответил сразу. Смотрел в потолок, будто там мог найти правильные слова.

— Не демон. Не бог. Не призрак. — Голос был глухой, как будто шел издалека. — Но от всего этого — понемногу. Когда-то я был человеком. Давно. Столько жизней назад, что память стала легендой. И тогда… я сделал выбор.

— Стать таким, каким ты сейчас являешься?

— Не совсем. Это не дар. Это цена.

Он повернулся к ней — лицом к лицу.

— Ты чувствуешь мою силу, Аделин? В каждом касании. В каждой тени в этом доме.

— Да. — Она не отвела взгляда. — И чувствую, что ты больше, чем просто хищник.

Может быть, потому я и осталась.

Он наклонился ближе.

— Я могу разрушить все, что ты есть. Без сожаления. Без остатка.

— А ты можешь не разрушать? — спросила она. — Можешь… сохранить?

Он замер. Не в силах лгать — и не желая говорить правду.

— Это будет сложнее. Сложнее, чем ты думаешь.

Она улыбнулась еле заметно.

— Все, что стоит чего-то, требует риска. Даже если речь о тебе. Особенно — если теперь речь о тебе.

Его пальцы крепче сжали ее руку, и в этом прикосновении — в этой странной, зыбкой тишине — было куда больше близости, чем во всех страстных ночах до этого.

— Ты ведь думаешь, что сама все решила, — тихо произнес Гидеон. — Думаешь, что выбрала прийти, выбрала остаться, выбрала лечь рядом.

Аделин не ответила. Он продолжал:

— Отчасти — так и есть. Но только отчасти.

Он отпустил ее ладонь и поднялся, прошелся по комнате. Он не прятался в тени, но казалось, будто тень следовала за ним, обволакивая.

— Я… не совсем позволил тебе быть свободной. Не сразу. С самого начала — в ту ночь, когда ты вошла в сюда… Когда я притянул тебя сюда, я почувствовал жажду в тебе. Не буквальную. Голод — к тому, что скрыто, темно, запретно. Я знал, что могу заманить тебя. Очаровать. Подтолкнуть к шагу, который ты не сделала бы иначе.

Он остановился у окна, не оборачиваясь:

— Это часть моей природы. Это — сила. Я могу внушать желания. Могу сделать выбор кажущимся твоим. Не потому, что ты слаба. А потому что я — таков. Я дал тебе видимость свободы. И, возможно, до сих пор даю. Эта пелена, это опьянение, неспособность мыслить до конца ясно… — он сжал пальцы на подоконнике, — все это может быть следствием меня.

Аделин встала, не прикрываясь. Подошла ближе.

— Но я осталась. Я слышу тебя сейчас. Я чувствую — и сомневаюсь. А значит, где-то внутри я все еще свободна. Ты не лишил меня этого. И если пелена есть, я научусь видеть сквозь нее.

Гидеон обернулся. Его взгляд был напряженным, как будто он ждал обвинения — и не получил его. Только вызов. Тихий, упрямый, живой.

— И что ты сделаешь, если однажды поймешь: я все это время вел тебя, как на поводке?

— Я сорву поводок. И решу, идти ли дальше — уже не из-за тебя. А потому что хочу.

Гидеон подошел ближе. Дотронулся до ее щеки.

— Тогда у нас еще есть шанс. Для чего — я сам пока не знаю.

На утро Аделин проснулась в одиночестве.

Свет пробивался сквозь высокие витражи, окрашивая пол мозаикой тонких, выцветших теней. Постель была холодной с одной стороны — он ушел давно. Но не сразу. Это она знала точно.

Она подтянула простыню, села, провела пальцами по простыне, по складке, где недавно лежал он. И тут увидела — на подушке, у самого края, будто специально оставленное: кольцо. Тяжелое, старинное, с камнем цвета застывшей крови. Без лишнего орнамента, но с вырезанной изнутри гравировкой. Буквы — не английские. И не латинские. Что-то древнее.

Она взяла кольцо, подняла к свету. Камень был мутным, почти живым.

Прикосновение к металлу обожгло. Тонко, почти приятно.

Аделин не знала, что это значит. Подарок? Метка? Предупреждение?

Но внутри нее что-то дрогнуло. Кольцо несло в себе частицу Гидеона. Не только его тела — его сути. Прошлого.

И, возможно, правды, которую он пока не готов был отдать словами.

Она встала, крепко сжала находку в руке и прошептала:

— Тогда я начну с этого.

Она не надела кольцо. Пока.

Обернув его в уголок простыни, спрятала в выдвижной ящичек старого туалетного столика — с потрескавшимся лаком и вставкой из того самого зеркала, где когда-то не отразился Гидеон.

Символ не давал покоя.

После позднего завтрака — снова одинокого, снова оставленного безмолвной рукой слуги, которого она никогда не видела — Аделин взяла кольцо с собой. Осторожно, будто оно могло навредить. И пошла в библиотеку.

Среди бесконечных шкафов с кожаными корешками, запыленными корешками, безымянными томами, где названия были стерты временем, она искала что угодно: похожий узор, намек на язык, из которого могли быть выведены буквы.

Первым делом — раздел о древних письменностях.

Прошло больше часа, прежде чем взгляд выцепил нужное: Оккультные алфавиты Европы. XIII–XVII века. Тяжелая книга, пахнущая золой и сырой кожей. Пальцы тронули страницы — они трещали от времени.

И почти в самом конце — совпадение. Не буквальное, но слишком похожее, чтобы быть случайностью.

Символ был частью «алфавита Кассии» — как его называли алхимики из Германии. Псевдоязык, используемый в закрытых сообществах, чтобы прятать формулы, заклятия, или… имена.

Имен в расшифровке не приводилось. Только смысл.

Тот знак, что был выгравирован на кольце, в трактате значился как nomen non datum — «имя, не данное». Или: «имя, утаенное».

Имя, которое еще не названо. Или не может быть названо.

Аделин уронила взгляд. Пальцы сжали кольцо.

Он не сказал ей своего имени. Но оставил подсказку в виде шифра. В виде дара. Или напоминания. У него не было имени. Он мог называть себя так, как хотел сам.

Весь день прошел над страницами книг. После находки в алхимическом трактате Аделин ожидала больше — цепочку разгадок, намеки, символы, созвучия. Но книги молчали.

Ни в одной из них не было ничего похожего на кольцо. Ни намека на Гидеона, на силу, скручивающую ее разум, как шелковую нить. Все, что казалось важным утром, к вечеру стало лишь запутанным шепотом бумаги.

Но был один выигрыш.

Она не уснула.

Впервые за все время, проведенное здесь, не сдалась перед подступающей одурью. Не провалилась в пустоту, не растаяла в забытьи.

Когда пробило шесть — или то, что она считала шестью, по старым напольным часам — Аделин закрыла последнюю книгу. Пальцы были в пыли, как у библиотекаря или археолога, но глаза горели.

И она пошла ужинать. Слишком поздно, но все же надеясь на успех.

Как обычно — зал, длинный стол, приглушенный свет. Еда стояла и была свежей, словно ее несколько раз меняли в ожидании запаздывающего гостя. Все выглядело так же, как и всегда. Но на этот раз он был там. Нет, не Гидеон. Слуга. Или тень, что исполняла его волю.

Человеческий силуэт — вытянутый, в полумраке, почти сливающийся со стеной. Он замер, заметив ее, и исчез с такой же бесшумной ловкостью, как и появился.

Но это был человек. Или что-то очень близкое. Не иллюзия.

Аделин замерла в проходе, вдыхая медленно, будто любое резкое движение могло спугнуть то хрупкое, что только что обнажилось.

Она не одна. И, возможно, никогда не была.

Она не успела сделать и шага.

Из-за одной из колонн, с другой стороны зала, словно вырос из темноты Гидеон.

Он не шел. Он был. Просто появился, как всегда — беззвучно, без объявления. Присутствие, обостряющее слух, кожу, дыхание.

Голос прозвучал тихо, но безошибочно:

— Тебя не должно здесь быть.

Он не поднимал голос, но каждое слово прозвучало, как команда. И все же в его тоне не было ярости. Только неопределенность.

Не упрек, не угроза. Скорее… сомнение.

Будто она нарушила правило, которое он сам забыл объяснить.

Аделин не отступила.

— Почему?

Он смотрел на нее, глаза в полумраке сверкнули остро, как лезвие.

— Потому что если ты увидела его, — он произнес это с нажимом, — значит, ты слишком далеко. А назад — дороги нет.

Аделин выпрямилась, вытянула шею, будто бросая вызов самому мраку замка:

— Я больше не пленница.

Ответ пришел в тот же миг. Ни шагов, ни движения — только внезапная близость. Он оказался прямо перед ней. Ладонь — резко, но без боли — легла на ее горло, прижимая к холодной каменной стене.

Его тело не давило, но близость обжигала.

Гидеон наклонился, их лица разделяли миллиметры. В его глазах бушевало что-то большее, чем гнев. Что-то старое, несущее за собой смерть и соблазн.

— Ты здесь гостья, — выговорил он с ледяной отчетливостью, — не хозяйка. Не забывайся.

С каждым словом его хватка становилась чуть сильнее, но не доводила до боли.

Только напоминание. Только граница.

Ее дыхание сбилось. Не от страха. От накатившего прилива — ярости, вызова, неожиданного желания.

Аделин не отпрянула.

Не дернулась, не заплакала, не взмолилась.

Лишь выдохнула — медленно, ровно, так, что ее губы почти коснулись его.

— Хорошо, — сказала она. Голос был мягким, почти ласковым. — Гостья. Но… не забывай, лорд, иногда гостья может устроить в доме пожар. Если ты забудешь закрыть двери.

Она не улыбнулась — но в уголках губ дрогнула тень, неприкрытая, опасная.

И замерла. Покорная позе, но не мысли.

Ее шея оставалась в его ладони, и она предлагала ее — не телом, не словами, а тишиной.

Выбор остался за ним.

Она просто стояла и дышала — слишком спокойно для жертвы.

Слишком уверенно для той, кто якобы сдалась.

Гидеон зарычал — не словами, не фразой, а низким звериным звуком из самой груди.

Его рука с шеи скользнула ниже — и в тот же миг он опрокинул ее на стоявший рядом стол. Дерево заскрипело от резкого движения, посуда со звоном рассыпалась, ткань ее юбки уже была в его ладонях.

Он задрал ее вверх, обнажая бедра, держа ее прижатой, тяжелой ладонью вдавленной в полированную поверхность.

Он был готов. Желание било в висках, в пальцах, в голосе.

Он почти вошел в нее. Почти.

Но…

Застыл.

Как будто ударился о невидимую стену.

Не заклятие. Не страх. Что-то иное.

Он смотрел на нее — в ее глаза, откинув прядь с ее щеки — и видел вопрос, а не страх.

Вызов, а не покорность.

Выбор, который она все еще оставляла за собой. Даже сейчас.

И это остановило его.

Тело жаждало, разум кричал, но он лишь выдохнул — медленно, сдержанно, с мучительной, нечеловеческой дисциплиной.

— Не сейчас, — прошептал он. — Не так. Не здесь.

Он отступил на шаг. Закрыл глаза. И еще тише добавил:

— Проклятие ты мое.

Аделин лежала еще мгновение — молча, дыша неровно, ощущая, как под ладонью все еще пульсирует тепло его тела. Но он не шевелился. Не касался.

И она поняла, что это ее момент.

Медленно поднялась. Опустила юбку. Поправила складки. Провела рукой по спутанным волосам.

Он стоял, не двигаясь, не глядя.

Как будто сдерживал нечто чудовищное внутри.

Она посмотрела на него — долго, спокойно. В ее взгляде не было ни страха, ни гнева. Только твердое «нет» — не словами, но решимостью.

Она повернулась и ушла. Без угроз. Без реверансов. Без оглядки.

Впервые она ушла первая.

Оставила его — с его голодом, с его вечной жаждой, с его властью, которой он не воспользовался.

И в ее шаге была власть другого порядка.