Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Пятая глава

На следующий день все было иначе, хоть на первый взгляд и казалось, будто ничего не изменилось.

Аделин проснулась в роскошной постели, в комнате, которую теперь можно было назвать ее — или, по крайней мере, той, что ей выделили в этом доме теней и тишины. Она знала. Знала с момента, как открыла глаза: решение принято. Не сейчас, не вчера — тогда, в самый первый день. Когда шагнула за порог, когда услышала голос на лестнице, когда не сбежала, хотя могла. Все было предрешено, как будто сама судьба заманила ее в эти мраморные коридоры, медовые отблески свечей и ловушки слов.

Она надела одно из платьев, оставленных для нее — глубокий винный бархат, тугое на талии, распускающееся волнами от бедер. Движения были размеренными, сосредоточенными. Она больше не металась. Сегодня все должно было начаться по-настоящему.

В столовой — все как всегда. Одинокий прибор, горячий чай, еда, которую она почти перестала замечать. Ни шагов, ни голосов. Только ощущение чьего-то взгляда — вечно, издалека.

Аделин села. Посмотрела на нетронутую еду. Коснулась чашки, но пить не стала.

Она вслух, но спокойно, будто обращаясь не к пустоте, а к самому дому, спросила:

— И как я могу тебя найти в этом лабиринте?

Тишина. Ни эха, ни шороха. Только слабое дрожание пламени свечей, словно они знали ответ, но не могли его произнести.

И все же, когда она поднялась из-за стола и шагнула в коридор — один из десятков одинаковых, беспощадно симметричных, — внутри уже не было сомнений.

Он услышал. И скоро откликнется.

Он пришел только вечером.

Когда солнце давно сгорело в чернильной ночи, когда свечи в ее комнате почти догорели, а тишина стала осязаемой, как покрывало — он вошел.

Без стука. Без звука.

Словно тень, принявшая человеческий облик.

Аделин сидела в кресле, босыми ступнями касаясь холодного паркета, укутанная в легкий шелк ночной сорочки. Она не вскрикнула, не удивилась. Только подняла на него взгляд — ровный, спокойный, без страха. Он уже стал частью этого пространства. Этого выбора.

Гидеон смотрел на нее недолго — оценивающе, вдумчиво. Потом протянул руку, не говоря ни слова. Не приказывая, не умоляя — просто позвал.

Пальцы — изящные, крепкие, нереально холодные. Как ледяная печать, готовая лечь на ее кожу.

Она встала. Без вопросов. Без медлительности.

Он увел ее из комнаты — ту, что должна была стать ее, ту, в которой она только что почти прижилась. Вел мимо зеркал, гобеленов, темных углов, где прошлое замирало в паутине. Шаги их почти не звучали. Лабиринт молчал, уступая дорогу.

Он открыл дверь и впустил ее в другую комнату. Ту самую.

Свою.

Впервые.

— Раздевайся.

Он сказал это просто. Без тени страсти, без нажима — как приговор или молитву. Как будто слово давно стало ритуалом.

Она стояла на пороге. Всего мгновение — между волей и покорностью, между прошлым и тем, что станет ее сутью.

Ткань соскользнула с плеч — мягко, как дыхание. Шелк шуршал, падая к ногам. Аделин не колебалась. Ни в жесте, ни в взгляде. Она больше не искала подтверждения в его лице. Не ждала поощрения. Это был ее выбор — давно, в самой сути той сделки, о которой они оба знали все, не произнося почти ничего.

Обнаженная, она вошла в комнату.

Темнота в ней была плотной, насыщенной, но не враждебной. Тени здесь не прятались — они смотрели. Мебель — старинная, почти тронная. Ткани — глубокие, тяжелые, приглушенные, будто впитали кровь прежних ночей. И все же — не страх. Восхищение. Завораживающая близость чего-то древнего и недопустимого.

Аделин стояла прямо, не прикрываясь. Она осматривала спальню, будто сама выбирала, где лечь, где править, где умирать. Ни покорная, ни мятежная. Просто она. Чужая в этом храме ночи, но уже не лишенная прав.

В этом молчании Гидеон не подошел. Он смотрел — как смотрел с самого начала. Словно ждал, когда она примет не приказ, а власть. Не его. Свою.

Аделин стояла в тишине, в полумраке его комнаты, под пристальным взглядом того, кому пообещала нечто большее, чем тело.

Она могла бы ждать — пока он подойдет, пока возьмет. Но это означало бы одно: уступить. Стать вещью, вознаграждением, обрядовой жертвой. А она не была ни одной из них.

Поэтому сделала шаг.

Один — и еще один. Пол, словно гладкое зеркало, не издал ни звука. Она подошла к нему близко. Настолько, что могла чувствовать, как от его холодного тела, вопреки ожиданию, исходит жар — тихий, внутренний, тот, что обжигает, не касаясь.

Ее пальцы коснулись его воротника. Она не дрожала. Не торопилась. Каждое движение — выверенное, словно обряд. Но теперь ее обряд.

Аделин расстегивала пуговицы — медленно. Одну за другой, словно разбирала стены, за которыми он прятался. В ее жестах не было покорности. Только решение. Дать. Отдать. Предложить. Но не позволить взять — без разрешения.

Она вложила в свои прикосновения не страсть — силу. Не желание — власть. Женскую, древнюю, ту самую, которую веками боялись и называли ведьмовской. Она чувствовала, как напряжение нарастает между ними, но не уступала. Он молчал — и молчание это было тяжелым, одобрением, признанием.

Когда его рубашка упала на пол, она не отступила. Провела пальцами по его груди — осознанно. Не как любовница. Как равная. Как та, кто знает цену телу — и своему, и его.

Она знала: с этого момента все действительно менялось.

И он знал это тоже.

Она не ждала позволения — потому что уже получила его раньше. Или вырвала. Она не была уверена, но теперь это не имело значения.

Ее пальцы скользнули к поясу его брюк.

Они не дрожали. Не искали опоры.

Медленно, почти церемониально, она расстегнула пряжку, потянула ткань вниз. Не спеша. В каждом движении — осознанность, в каждом вдохе — принятие. Не подчинения, не вызова. Только обнаженная ясность намерения.

Когда ткань упала на пол, она задержала взгляд — не с застенчивостью, а с вниманием, которое изучает нечто важное. Откровенное. Его тело было красивым — сильным, выверенным, нечеловечески совершенным, и все же… она не отводила глаз, потому что искала не форму. Она искала ответ: здесь ли он? весь ли он здесь? или все еще прячется?

Ее руки коснулись края его белья. Он не пошевелился.

И она стянула и его — с таким же спокойствием, как до этого каждую вещь. Она видела все. И знала — он позволил это не из желания, а из признания. Потому что теперь уже не он вел ее по дороге сделки — она выбрала ее до конца.

Она выпрямилась. Стояла перед ним — обнаженная, сильная, равная. И только теперь позволила себе вдохнуть чуть глубже, будто открыла последнюю дверь, за которой не осталось страха.

— Я отдала, — сказала она тихо, без дрожи. — Теперь ты знаешь, что именно.

Он смотрел на нее долго. Слишком долго. Словно испытывал не только ее, но и самого себя. Его тело было напряженным, но неподвижным. И в этом ожидании не было слабости — только сдерживаемая сила, как у хищника, давшего жертве выбрать шаг к пасти.

Он подошел к ней.

Без слов.

Слов больше не требовалось.

Его ладонь коснулась ее лица — не мягко, нет, с почти ритуальной уверенностью. Как будто в этом жесте он утверждал: теперь ты моя. Не по праву силы. По праву выбора.

В следующее мгновение его губы накрыли ее — жестко, глубоко, властно. Это не был поцелуй страсти — это был акт признания, метка, след. Он пил ее дыхание так, как мог бы пить ее кровь — если бы захотел. Но пока он хотел только ее. Тело.

Он схватил ее за талию, поднял легко, будто она ничего не весила — и перенес к кровати. Опустил ее на шелк покрывал, как кладут оружие на алтарь — небрежно, но с уважением к силе. И, не отрывая взгляда, опустился рядом.

Он не спешил. Он двигался как тот, кто знает, что за ним вечность — но что ночь одна. Каждое прикосновение — словно вызов. Каждое движение — как обещание: она хотела отдать, он знал, как взять.

Его пальцы скользнули по ее телу — по шее, по груди, по животу — и в каждом касании был не огонь, а бездна. Холод и жар вперемешку. Не ласка — власть. Но и не насилие.

Он вошел в нее, когда ее дыхание сбилось, когда ее руки сами потянулись к нему, когда она уже не хотела держать контроль, потому что отдала его сама. Не в слепоте. В ясности.

И в этот момент он впервые прошептал:

— Теперь ты часть меня.

И она почувствовала — это было не про тело.

Процесс был ей знаком. До боли. До скуки. До отвращения. Мужчины раньше всегда брали — как будто в ней не было ничего, кроме пустой оболочки, доступной за право рождения или цену приличия. Она научилась притворяться. Притупляться. Замирать. Это был способ выживать, а не жить.

Но теперь все было иначе.

С самого начала — с того, как он коснулся ее, как вошел — что-то в ней дернулось, будто старый механизм, который снова начали заводить. Ее тело узнало: это по-другому. Не больно. Не мерзко. Не как унижение.

Он не торопился. Не рвался к финишу. Он двигался так, как будто все уже принадлежало ему — и потому не нужно было отвоевывать. И в этом спокойствии, в этой уверенности, что все под контролем, было место для нее.

Для ее ощущений.

Тепло. Легкое, сначала почти незаметное, прокатывалось под кожей, стягивало мышцы в неожиданных местах. Его ладони — прохладные, но живые — оставляли после себя следы, как тень на воде. Она чувствовала — не только прикосновения, а то, как он чувствовал ее в ответ.

И когда он двигался внутри, медленно, намеренно, тело отзывалось волнами удовольствия. Не ярким всполохом, нет — это было что-то вязкое, глубокое, гипнотическое. Она дышала чаще, но не от страха. Ее пальцы судорожно сжимали простынь, но не от боли. Ее грудь поднималась, трепетала — не от стыда.

Он смотрел на нее в этот момент. Не как мужчина на женщину. Как существо — на равное себе. И этот взгляд будоражил не меньше прикосновений.

Она вдруг поняла, что впервые не хочет, чтобы это скорее закончилось. Впервые хочет, чтобы длилось.

И это было страшнее любого насилия, которое она знала раньше.

Он двигался быстрее. Глубже. Сильнее. Тело Аделин все еще отзывалось на каждое движение, все еще было полно ощущения — но кульминации не наступило. Не для нее.

Он достиг своего пика — сдержанно, почти бесшумно, как и все, что делал. Она почувствовала, как его тело напряглось, как он замер в ней, на одно дыхание — и отпустил.

И сразу после этого он исчез. Почти как тень, что скользнула по стене и растворилась в воздухе. Он поднялся, оказался на ногах в одно мгновение, не глядя на нее, будто все между ними было просто выполненным ритуалом.

— Оденься, — сказал он спокойно, даже мягко. — И вернись в свою комнату.

Ни осуждения. Ни укоров. Ни превосходства. Только констатация. Как будто все было именно так, как и должно. Как она и согласилась.

Аделин лежала, не шевелясь. Чувствовала пустоту — не в теле, нет. В моменте. В завершении, которое оказалось не освобождением, а отстраненным фактом.

«Вот и все?» — подумала она.

Она не испытывала унижения. И не обиду. Только легкий, странный укол разочарования. Оттого, что это закончилось. Что ее вдруг отодвинули — аккуратно, но однозначно.

Она поднялась. Одевалась молча, стараясь не смотреть на него. Он не оборачивался. Он знал, что она уйдет. Он знал, что она поняла.

Это была цена. И это было ее место. Часть сделки.

Когда дверь за ней закрылась, в коридоре было холодно. И пусто.

В комнате было слишком тихо.

Аделин сидела на кровати, не раздеваясь. Тело все еще помнило прикосновения, но в голове царила пустота. Она не хотела спать. Не могла позволить себе роскошь сна — не после этого. Не сейчас, когда все только началось.

Но сон приходил, как будто кто-то звал ее туда. Затягивал.

Без сновидений. Без образов. Без мыслей.

Просто — провал.

Ее веки опускались, несмотря на внутреннее сопротивление. Она трясла головой, поднималась, пыталась ходить по комнате, зажигала свечу… Но как только садилась — снова темнота.

Один миг — и ее не было.

Будто сама комната хотела этого.

Будто он хотел этого.

Она не засыпала — она исчезала. Каждый раз.

Утро пришло, как и прежде — без предупреждения, без света солнца, без звуков жизни. Просто… было.

Как будто оно всегда было здесь.

Повторилась рутина.

Пробуждение — в той же комнате, в том же теле, с той же тяжестью за грудиной.

Завтрак — уже привычный, поданный безмолвно, с точностью до жеста, до ложки меда, растекающейся по краю тарелки.

Обед — в одиночестве, как церемония, смысл которой она все еще не понимала.

Ужин — словно венец каждого дня, торжественный и такой же пустой.

Книги — десятки книг. Она прочитывала страницы быстро, но не жадно. Как будто что-то искала — то ли ответ, то ли оправдание.

Замок становился ближе и дальше одновременно. Она изучала его, шаг за шагом запоминая повороты, числа ступеней, замки на дверях, которые теперь не прятали от нее ничего, кроме сути.

Иногда ей казалось, что она уже знает — какая дверь куда ведет. Но на следующий день все менялось.

Будто он дышал вместе с замком.

И все здесь жило по его правилам.

Вечер был таким же, как и вчера.

Та же тишина в стенах.

Та же тяжесть воздуха.

Та же пустота зеркал.

Но она была уже другой.

Не гостьей. Не пленницей. Не любовницей.

Выбор был сделан.

Она решила, что вечер — снова для него.

Что теперь ее жизнь — во всяком случае в обозримом будущем — принадлежит ему.

Не как дань, но как курс, который она выбрала.

Аделин встала от стола, не прикоснувшись к десерту, и вышла из столовой.

Теперь она помнила путь.

Теперь ее не пугали двери.

Теперь она знала, куда идет и зачем.

Тени не сжимались вокруг — они расступались.

И замок, казалось, тоже принял ее.

И снова — та дверь.

Та самая спальня, где воздух был насыщен его присутствием.

Аделин не постучала.

Она знала: он ждет.

Прежде чем коснуться ручки, она остановилась.

Вдох. Выдох. Решение.

Пальцы скользнули по пуговицам, по шнуровке, по застежкам.

Слой за слоем — как шелуха срывалась вчерашняя слабость, покорность, сомнения.

Одежда опустилась к ногам без звука, как опавшая корка страха.

Обнаженная, но не уязвимая, она переступила порог.

Как будто иначе войти было нельзя.

Только без лишнего.

Только собой.

Гидеон сидел в кресле, в полутени, с книгой в руках.

Одетый, собранный, недвижимый, будто вытканный из тишины.

Он не удивился.

Он ждал.

Взгляд — прямой, внимательный, хищный.

Но книга осталась открытой. Он не отложил ее, не встал, не заговорил.

Аделин сделала шаг.

Собственная нагота не была вызовом — была правом.

Правом быть здесь. Правом действовать. Правом отдать — но на своих условиях.

— Каждый день, — тихо произнес он, не поднимая головы от книги. — Я думаю, что ты уйдешь.

Страница перевернулась. Медленно, с шелестом, будто для того, чтобы дать ее сердцу отстучать лишний удар.

— Что откажешься. Сломаешься. Заплачешь, убежишь.

Он поднял глаза. Взгляд был не мягким, не жестоким — пронизывающим.

— Но ты возвращаешься. Упрямая. Глупая. Страшно смелая.

Он закрыл книгу и, наконец, отложил ее в сторону.

— Ты удивляешь меня, Аделин.

Ее имя прозвучало не как вызов — как признание.

Он встал, подойдя к ней почти бесшумно. Не касаясь, не прикасаясь.

— Что ты хочешь сегодня? — спросил он. — На что ты готова?

Аделин не ответила. Лишь стояла, обнаженная, в тени его взгляда, позволяя молчанию сказать за нее больше, чем могли бы слова. Это было не подчинение — выбор. Не вызов — готовность. Она передала ему право решать, но в ее молчании не было слабости.

Он застыл на шаг от нее. Словно обдумывал. Словно боролся. Словно что-то в ней все еще нарушало порядок, к которому он привык веками.

Потом коротко, почти отстраненно, произнес:

— На колени.

Не грубо. Не с яростью. Как приказ, который исполняется потому, что это часть сделки. Потому что иначе — не будет больше шагов.

И она опустилась. Без колебаний. Без страха.

Аделин опустилась на колени. Без слов, не отводя взгляда. Это движение не было ни унижением, ни слабостью — только подтверждением выбора, который она сделала. Сама.

Гидеон медленно встал с кресла. Книга соскользнула с его колен и с глухим звуком упала на пол, но он не обратил на нее ни малейшего внимания. Его взгляд был прикован к ней.

Он начал раздеваться сам. Без спешки, точно вычерчивал каждое движение с намерением. Сначала снял пиджак, не отрывая от нее взгляда, затем расстегнул жилет и рубашку, словно совершал ритуал, не терпящий суеты. Все происходило без лишнего театра — естественно, но с той силой, которая не нуждается в торопливости.

Она следила за каждым его движением, будто запоминала. Будто в этом медленном раскрытии прятался смысл всей их странной связи. И, быть может, ответ — чего на самом деле он хочет от нее.

Он расстегнул ремень, опустил брюки и сбросил их, следом — белье. Все так же неспешно, будто это не просто раздевание, а акт принятия ее взгляда, ее безмолвного согласия. Его тело, сильное и безупречное, не несло в себе ни вызова, ни стыда — только власть, и ее осознанное принятие.

Гидеон подошел ближе. Тишина между ними уплотнилась, натянулась, как шелк под напряженными пальцами. Он не касался ее сразу. Просто стоял рядом, позволяя ей почувствовать — тепло кожи, близость, которая заставляла сердце биться по-особенному.

Его рука медленно опустилась к ее подбородку. Он поднял ее лицо, заставляя посмотреть вверх — в глаза, где таилась глубина, в которой можно было утонуть.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он тихо. Не угрожающе. Почти с уважением.

Но и с той силой, от которой невозможно отвести взгляд.

Она кивнула, не отводя взгляда, — коротко, почти незаметно. Знак согласия. Знак решимости. Но этого оказалось недостаточно.

Его пальцы скользнули от подбородка к щеке, по шее, не причиняя боли, но напоминая — он ведет. Он направляет.

— Тогда доверься, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Он не толкнул ее, не потянул — лишь легким нажимом пальцев, медленным, уверенным движением указал путь. И она подчинилась, не теряя достоинства. Она отдала ему то, чем до этого распоряжалась сама.

Он сделал шаг вперед. Все было предельно точно. Как будто каждый его жест был не страстью, а ритуалом.

И все-таки между ними росло напряжение. Не как пожар — как прилив. Неотвратимый.

Он коснулся ее губ — не поцелуем, пальцами. Провел по нижней, затем по верхней. Задержался. Аделин не отстранилась.

— Все, что ты отдаешь мне сейчас, — произнес он тихо, — останется твоим. Но станет и моим.

Он не задавал вопросов — не требовал слов. Он ждал только действий. И получил их.

Аделин подняла руки, обвивая его за бедра, медленно, как будто изучая. Она двигалась не по памяти, а по наитию. Плавно, уверенно. Не сломленная, не покоренная — действующая. Он замер, позволяя, не вмешиваясь.

Ее губы коснулись его кожи. Не спешно. Почтительно. Но и не со страхом. Как будто она раскрывала для себя его заново — не как мужчину, а как ответ. Как выбор. Как путь, на который ступила сознательно.

Он выдохнул медленно, почти беззвучно, но она уловила: он тоже подчиняется — только в ином смысле. Он позволил себе потерять контроль. Совсем немного.

Ее прикосновения становились увереннее, движение — точнее. Она изучала его, как читала бы редкую рукопись: внимательно, с благоговейной сосредоточенностью, но без тени покорности. Ее руки, губы, дыхание — все в ней было выбором. Не предложением, не мольбой — решением.

Гидеон не двигался, лишь смотрел на нее сверху вниз — в молчании, в котором таилось нечто большее, чем просто похоть. Наблюдал, как она раздвигает границы дозволенного. Не с вызовом, а с пониманием своей силы.

Когда он впервые вздрогнул — почти незаметно, как колышется черное стекло от капли дождя, — она почувствовала это всей кожей. Он не отстранился, не прервал ее. Только тихо выдохнул ее имя, словно заклинание.

— Аделин…

В этом имени звучало все: и похвала, и предупреждение, и слабость, и одобрение. Она услышала, поняла — и не остановилась.

Он сжал ее волосы, но не жестко — направляюще, будто не хотел потерять темп, ритм, связь. Он позволял, он вел, но и следовал. Все было зыбким балансом. И когда волна наконец достигла его, она ощутила это быстрее, чем он сам — по дыханию, по замиранию тела, по короткому, рваному рывку пальцев.

Он не вскрикнул. Он замер. И только потом отступил — не торопясь, давая ей самой завершить движение, самой выбрать момент, когда отпрянуть.

Она не спросила, не посмотрела вверх сразу — лишь вытерла губы тыльной стороной ладони, и только потом подняла взгляд.

Он стоял, глядя на нее — выпрямленный, обнаженный, почти чужой. Но не холодный.

— И все еще не хочешь отступить? — спросил он. Не издевательски. Почти устало.

Аделин не ответила. Не нужно было слов. Она все уже сказала. И не собиралась брать обратно.

Он смотрел на нее несколько секунд, будто взвешивая. Потом тихо, но повелительно произнес:

— Встань.

Голос не требовал — утверждал. И она поднялась, чувствуя, как в этом движении сгорает остаток тени между ними. Он сделал шаг — не торопясь, но точно, как хищник, нашедший слабое место в броне. Подошел почти вплотную. Его рука легла на ее талию, другая — поднялась к шее.

Он наклонился. Губы скользнули по ее коже у самого основания горла. Не поцелуй — прикосновение. Едва заметное, как дыхание. Но достаточно, чтобы Аделин затаила его вместе со своим.

От его близости у нее по спине пробежала дрожь. Он ничего не сказал, не сделал следующего шага, только держал ее — будто давая время почувствовать. Или проверить, насколько далеко она готова зайти сама.

Аделин не отстранилась. Она не двинулась вовсе. Замерла — не от страха, но от осознания: он мог бы взять, но не взял. Мог бы сломать — но дал ей выбрать. Его уверенность не подавляла, она влекла. А влекомая, она ощущала в себе не меньше власти, чем в нем. В ее тишине было согласие, в ее неподвижности — ожидание. И возможность.

Его руки больше не были осторожными.

Пальцы, сжимавшие ее талию, теперь вцепились крепче, почти болезненно. Он притянул ее ближе, будто хотел стереть границы между телами, между решениями, между «можно» и «будешь». Губы снова коснулись ее шеи, но теперь не мягко — с нажимом, с угрозой. Не оставляя следа, но обещая, что он может. И что все зависит только от его воли.

Он не говорил ни слова, но в каждом его движении чувствовалось, как исчезает пространство для сомнений. Как исчезает мягкость, уступая чему-то древнему, властному и опасному. Его рука скользнула по ее спине, почти сбивая дыхание, вторая — легла на затылок, удерживая, подчиняя.

Аделин стояла, позволяла. Не потому, что не могла иначе — потому, что выбирала не иначе. Она ощущала, как он становится другим. Или, может, просто перестает притворяться. И в этой грубости, в его нарастающей настойчивости, было странное утешение: он больше не скрывал, что хочет ее.

Он развернул ее, разомкнул свои пальцы на ее теле и подтолкнул вперед — без злобы, но без возможности возразить. Все происходило быстро, решительно. Словно он боялся остановиться — и передумать.

Он заставил ее опереться о край кровати — без слов, только движением. Твердо, с безошибочной точностью человека, который привык приказывать, не объясняя.

Аделин едва успела подставить руки, когда он уже оказался позади, слишком близко, чтобы не чувствовать. Его дыхание касалось ее спины, горячее, тяжелое. Пальцы скользнули по коже, теперь без колебаний, требовательно. Он провел ими по линии позвоночника, как будто перечитывал ее тело — не в первый раз, но будто с каждым разом все глубже, все больше проникая внутрь.

Когда он вошел в нее, это был не вопрос. Это был акт власти, жест, в котором не оставалось ни нежности, ни жестокости — только неизбежность. Он двигался в ней резко, глубоко, так, как будто иного способа выразить желание у него не было. Как будто в этом — его язык, его договор, его единственный способ существовать рядом с ней.

Аделин не отстранилась. Не сопротивлялась. Ее тело принимало его, болезненно растянутое, натянутое, но живое. С каждым толчком в ней просыпалось что-то темное — как будто он не просто брал ее, но пробуждал то, что она сама боялась признать: жажду быть частью этого, быть в этом на равных, даже если на вид она подчинялась.

Он держал ее крепко, будто боялся, что она исчезнет, выскользнет, предаст. Его движения становились все грубее, все быстрее — и в этом ритме не было расчета. Только потребность. Только она.

Он зарычал — почти беззвучно, но Аделин почувствовала этот звук кожей, как дрожь в костях. Держал ее крепко, двигался все стремительнее, будто хотел стереть с ее тела каждое прикосновение до него, каждое воспоминание, которое не включало его.

Удар за ударом, движение за движением, она будто стиралась и в то же время собиралась заново. От боли не было и следа — только наполнение. Странное, непривычное чувство, что ее используют и одновременно признают, будто, принимая ее так, он подтверждал ее выбор, ее вес, ее присутствие.

Он кончил резко. Без звука. Только один сильный толчок — и мгновенная неподвижность. Его дыхание сбилось, горячее и хриплое, оседало на ее спине, обжигало между лопаток. Он оставался в ней еще несколько секунд, почти прижавшись телом, словно хотел запомнить этот миг.

А потом вышел — без слов, без взгляда — и отстранился. Сделал шаг назад, не спеша, и сел на край кровати. Его плечи были напряжены, лицо — отрешенным. Ни триумфа, ни сожаления. Только сосредоточенность.

— Ты знала, на что шла, — сказал он, не глядя на нее.

Аделин развернулась медленно. Все еще молчала. Все внутри нее дрожало, но не от страха. Хотя, возможно, и от него тоже — где-то в глубине души она знала, насколько может быть опасен Гидеон.