Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Вторая глава

— Тот, кто приходит сюда, уже не возвращается обратно, — произнес он, словно не столько предупреждал, сколько изрекал древнее пророчество, живущее вне времени.

Голос его был низким, густым, почти осязаемым, и в этом звучании таилась не угроза даже, а нечто более весомое, словно рок судьбы, неотвратимый и хладный. Аделин застыла, словно тело на миг забыло, как двигаться, в то время как по позвоночнику стремительно пробежал холодок — тонкой змейкой, ледяной и решившей больше не таиться в тепле ее тела.

Позади захлопнулась массивная дверь, звук был столь оглушительным, будто замок и впрямь проглотил ее: не просто впустил, но поглотил без остатка. Запоры щелкнули с глухим финальным звуком, лишая даже призрачной надежды на возврат.

Медленно, почти нехотя, она обернулась: сперва взглянула на закрытую дверь, затем вновь перевела взгляд на него. Высокий, безупречно выпрямленный, исполненный строгости и какого-то неуловимо неземного величия, он стоял на лестнице, словно вытесанный из самой ночи. Его взгляд был пристален и спокоен, но в этой неподвижности сквозила такая глубина, что казалось, он видит не только ее лицо, но и то, что скрыто за ним: сомнения, тени прошлого, мысли, о которых не говорят вслух.

— Вы всегда встречаете незваных гостей лично? — ее голос прозвучал удивительно ровно, с налетом вызова, и все же в груди что-то предательски сжалось, как пружина.

Он не шелохнулся.

— Незваные гости, как правило, не бывают живыми… или любопытными, — произнес он и шагнул вперед. Свет скользнул по его скулам, очертив их резкий, почти совершенный профиль. — А вы — и то, и другое.

Он знал, кто она такая, как зовут. Возможно, знал и больше: то, о чем она сама предпочла бы не думать.

— Мисс Моррис, — сказал он, с легкой насмешкой, без тени улыбки, будто произнес ее имя с усталостью пророка, давно знающего суть каждого гостя. — Вы пришли за ответом. Но не всякая истина терпит прикосновение любопытства.

Она выпрямилась, расправив плечи, как перед битвой:

— Если вы хотите запугать меня, у вас ничего не выйдет.

Мужчина чуть склонил голову, словно оценивая ее вновь, с иной глубиной:

— Я предупреждаю. В первый раз. Уйти можно сейчас. Потом будет поздно.

Аделин смотрела на него, как завороженная. Было в нем нечто древнее, забвенное, наконец повернувшееся к ней лицом. И девушка не отвела взгляда. В этом ее ответе не было страха, но был собственный выбор.

— А если я не уйду?

Он приблизился, медленно, не спеша, как хищник, осознающий превосходство над уже почти пойманной добычей. Между ними осталось всего несколько шагов. Его глаза — цвета грозового неба на излете бури — потемнели, и на миг стали почти черными.

— Тогда не жалуйтесь, если ваши желания исполнятся.

Аделин приподняла подбородок.

— А вы не жалуйтесь, если получите вовсе не то, чего хотели.

Он прищурился, будто читая ее как раскрытую книгу, перелистывая не страницы даже, а, слой за слоем, суть, упрямую, умную, сломанную, но не покоренную.

— Вы смелая, — сказал мужчина наконец.

— Нет, — возразила девушка резко. — Я просто больше не подчиняюсь. Ни тем, кто думает, будто вправе указывать мне, как жить, ни тем, кто привык говорить приказным тоном.

Она не повысила голос, но каждое слово прозвучало остро, как лезвие. Он вновь слегка склонил голову, не то признавая силу удара, не то выражая уважение.

— Вы остаетесь?

— Да, — твердо сказала она, и шагнула ближе. — Я пришла не за спасением. Я пришла за истиной. За собой.

— Иногда, мисс Моррис, в поисках себя люди находят лишь бездну.

— Тогда посмотрим, кто из нас в нее заглянет первым.

Он не ответил. Повернулся — резким, почти внезапным движением. Его плащ скользнул по полу, будто тень, отрывающаяся от стены.

— Интересно. Следуйте за мной.

Аделин бросила последний взгляд на закрытую дверь. Возвращаться было некуда. Да и, быть может, она и не хотела.

Она последовала за ним вглубь замка. Во тьму, из которой никто не возвращается.

Коридоры тянулись один за другим, бесконечные и безликие. Повторялись витражные окна, мрачные портреты, гул шагов по холодному камню. Все было таким однообразным, что в какой-то миг ей почудилось: он водит ее по кругу, словно испытывает.

Но лорд Грей не останавливался. Шел, не оборачиваясь, с той уверенностью, которая принадлежит лишь тем, кто знает не только путь, но и цель. Или знает даже нечто большее.

Аделин выпрямилась, ощущая, как между лопаток проступает испарина — не от страха, а от осознания.

«Что ты творишь, Аделин Моррис?»

Сначала — мужской псевдоним. Не для маскировки, нет. Чтобы стать собой, наконец. Чтобы писать не сентиментальные драмы о дамах в лиловых кринолинах, а резкие, язвительные очерки о тщеславии, лицемерии и надменных нравах «благородных» семейств. И продолжать, несмотря на угрозы, косые взгляды, шепот за спиной, молчаливое разочарование брата.

А затем то, что нельзя было вспоминать без ледяного гнева. Отец. Уважаемый. Почтенный. Святой. Насильник.

Она терпела слишком долго.

А теперь — замок, имя, звучащее в деревенских легендах, мужчина, о котором шепчутся, как о мертвом, и дом, из которого, говорят, никто не возвращается.

Это настоящее безумие, но в безумии ей уже не было равных.

Разве был ли в ее жизни хоть один поступок, продиктованный разумом? Покорность, мягкость, покладистость — все это всегда было ей чуждо. Не из желания выделиться, просто она не умела иначе.

Она частенько удивляла других, теперь же начала удивлять саму себя.

Если бы только не это чувство усталости, доходящей до отвращения. Как будто все прежнее умерло вместе с отцом. И слава богу.

Быть может, свобода — это не бежать от чего-то, а идти пугающему навстречу?

Они остановились у одной из дверей. Она ничем не выделялась — такая же, как десятки других. Но, когда Гидеон распахнул ее, Аделин почувствовала, как перехватило дыхание.

Комната была огромна.

Сводчатый потолок терялся в полумраке, будто растворялся в самой архитектуре сумерек. Посреди возвышалась кровать с высоким резным изголовьем — строгая, почти аскетичная, но в этом была величественность, не терпящая суеты. Тяжелые портьеры обрамляли большое окно, сквозь которое пробивался тонкий луч дневного света. В отличие от прочих окон, мрачных, заколоченных, забытых, это — не пряталось от солнца совсем.

На каминной полке чадили свечи. Даже днем.

«Здесь день — понятие условное,» — подумала девушка.

— Раз уж вы решили стать моей гостьей, — голос Гидеона прозвучал небрежно, но за этой небрежностью скрывалась внимательность, приятная, но опасное, как спрятанный в рукавах одежды нож, — я считаю нужным позаботиться о вашем комфорте.

Он говорил вежливо, но каждое слово звучало как приказ. Не предложение — а конкретные условия сделки, словно уже заключенной между ними.

— Последний раз у меня были гости… — мужчины будто припоминал или только делал вид, что запамятовал, — достаточно давно. Поэтому потребуется немного времени, чтобы все подготовить. Ужин будет подан в восемь. Исключительно для вас. Я, как правило, в это время не ем.

На его губах мелькнула тень усмешки, не добравшись до безразличных глаз.

— Позже вам принесут все необходимое. Одежду. Принадлежности для письма. Иные мелочи, просто скажите, чего желаете.

В груди ее что-то дрогнуло. Та часть, что привыкла сражаться за право на слово, ощутила настороженность. В этой предупредительности таилась насмешка. Или — что-то ближе к иронии. Он говорил с нею, как с почетной узницей.

Но не сама ли она заперла за собой эту дверь?

Аделин кивнула. Она приняла условия этой игры. Согласилась с его силой. И отдалась на волю собственной судьбы.

— Какой заботливый хозяин, — произнесла она негромко, с оттенком иронии, но не отрывая взгляда от его глаз. — Полагаю, мне стоит быть признательной?

— Нет, — отозвался Гидеон, едва заметно приподняв бровь. — Пока нет.

Он склонил голову в насмешливом, почти пародийном поклоне и скользнул за дверь, что закрылась за ним с пугающей мягкостью — не щелчком, не скрипом, а так, как захлопывается капкан: бесшумно, неумолимо.

Оставшись одна, Аделин почувствовала, как тишина заполняет комнату, расползается по углам, точно густой, тягучий дым. Это была не та тишина, что бывает ночью перед сном, не мирная, не обещающая покоя и расслабления. Она была насыщенной, пропитанной временем, словно здесь затаились воспоминания, которым отказано в праве быть забытыми.

Аделин застыла посреди комнаты. Мысли в ее голове звучали глухо, отрывисто, как будто стены — слишком древние, слишком живые — умели их глушить. Или, что страшнее, отвечать шепотом, которого она еще не научилась различать.

Комната казалась чересчур просторной даже не по своим размерам, а по пустоте, по нехватке воздуха, тепла, дыхания. Она медленно подошла к окну, коснулась портьеры и потянула на себя тяжелую ткань. Но не отдернула, замерла, вглядываясь в тонкие струйки света, что пробивались сквозь складки и рассыпались на пылинки, медленно танцующие в солнечном сиянии.

Танец был слишком неторопливым, слишком совершенным, словно это не пыль, а чьи-то невидимые пальцы водили в вальсе невидимую память.

И все время не покидало это странное ощущение: кто-то наблюдает. Или даже не «кто-то», а «нечто»: без конкретной формы, но с явным присутствием. Слишком древнее, чтобы его можно было назвать. Слишком близкое, чтобы его можно было игнорировать.

Очарование. Вот как это звалось. Но очарование здесь не имело ничего общего со сказками и светлой магией. Оно было опасным, гипнотическим — как взгляд змеи, медленно подчиняющей себе жертву. Как соблазн, от которого хочется отказаться, но в последний момент рука сама тянется ближе к вожделенному.

Она села на край кровати. Впервые за долгое, мучительно долгое время она ощутила настоящую тяжесть собственного тела, своих решений, мнимой свободы.

И одиночества.

Можно было бы бежать. Уйти, покинуть это место, вернуться в привычную тусклую реальность. Но осознание, пришедшее с пугающей ясностью, было слишком острым, чтобы отвернуться от него: она не хочет назад. Даже если бы могла.

Что-то успело измениться внутри.

Как будто жизнь Аделин, долго увязала в трясине и вдруг сорвалась с места и теперь неслась вслепую, без тормозов, куда-то в темноту.

Девушка еще не знала: это падение на дно или путь к спасению.

Но, странным образом, это уже не имело значения.

Сидеть на месте оказалось труднее, чем она думала.

Тишина давила, нависала, подталкивала: двигайся, ищи, смотри в оба.

Аделин поднялась и прошлась вдоль стены, поводила пальцами по вычурному резному барельефу на стене, по изящной спинке кресла у камина. Все здесь было старым, но безупречно ухоженным. Обставлено скромно, как и сказал хозяин, и все же в каждой детали ощущалась добротность, достоинство. Без показной роскоши, но с явной значимостью. Как и он сам.

В углу стоял массивный платяной шкаф с тяжелой дверцей, на которой был выгравирован герб: латинская надпись, витиеватые вензеля, стилизованный грифон, терзающий змею. Что-то в этом образе показалось ей… нарушающим равновесие. Как будто было неясно, кто в этой схватке должен победить и должен ли вообще.

Шкаф оказался пустым, и для Аделин это почему-то стало подтверждением того, что ей действительно собирались принести вещи. Но внизу, под нижней полкой, в узкой щели между деревом и стеной, взгляд зацепился за нечто странное — тонкий кожаный ремешок, почти сливающийся с древесиной.

Она наклонилась и вытащила его. Это был не ремень и не подвязка. Закладка?

Нет — браслет. Очень старый, почти рассыпающийся от времени. Но на внутренней стороне все еще угадывались выжженные вручную буквы: «Ut sciam quis eram».

«Чтобы я знал, кем был,» — прошептала Аделин.

Девушка провела пальцем по буквам. Почерк был не «машинным», как у клейма, а немного неровным и дерганным — резали и жгли явно вручную. Кто-то сделал это сам для себя же.

А потом… забыл?

Или спрятал?

Внезапно Аделин охватило странное чувство — не мысль, не догадка, а именно телесное, инстинктивное ощущение — этот предмет не просто старинный. Он — личный, слишком личный, пропитанный чьей-то болью, чьим-то именем, давно потерянным.

В ту же секунду в камине вспыхнул огонь. Без звука, без треска, пламя словно возникло из пустоты, будто кто-то нажал невидимый рычаг, запустивший процесс.

Аделин вздрогнула и крепче сжала в ладони кожаную полоску. Сердце ударилось в груди, сбилось с ритма, дыхание на секунду перехватило.

Дверь оставалась закрыта.

Окно все еще затянуто тяжелой тканью.

Но огонь горел спокойно, сам по себе. Без дров. И без веской причины.

И вдруг раздался его голос. Гидеон не говорил вслух, его даже не было рядом, но Аделин слышала его совершенно отчетливо, будто он звучал прямо внутри ее головы:

«Гости у меня бывают редко».

Она спрятала браслет в карман платья. Не из страха быть пойманной за мелким воровством, а из внутренней убежденности: так надо, его нужно сохранить.

Зачем — она еще не знала. Но чувствовала, что рано или поздно поймет.

Часов в комнате не было. Аделин не имела ни малейшего представления, сколько времени прошло с тех пор, как она осталась одна.

Огонь отбрасывал на стены длинные, неестественно вытянутые тени. Они будто росли с каждой минутой, стекали в углы, цеплялись за пол и медленно стелились по ковру, как живые.

Аделин снова сидела на краю кровати и старалась не смотреть в сторону шкафа.

Браслет теперь лежал в ящике прикроватной тумбы, но даже спрятанный, он ощущался настоящим, как чье-то молчаливое присутствие.

Тихое. Выжидающее.

Мысли ходили по кругу, то и дело возвращаясь к началу размышлений.

Что она здесь делает?

Зачем пришла?

Что хотела доказать? Кому?

«Если не сегодня, то когда?» — сказала она себе, переступая порог этого дома. Но теперь казалось, что «сегодня» затянулось, как ночь без рассвета

У нее возникло странное ощущение: будто даже стены наблюдают за ней. Комната молчала, но молчание это было не пустым, а насыщенным, как в музее, где за спиной будто всегда кто-то стоит, и ты никогда не знаешь: живой он или каменный. Или же и вовсе — взгляд с соседней картины.

Она поднялась и подошла к окну. Раздвинула тяжелые занавески.

Снаружи показалась белая, плотная мгла, почти как молочная пенка. Ни солнца, ни луны, ни домов, ни деревьев — словно мир исчез, а замок остался последней точкой на краю земли.

— Черт бы побрал эту готическую живопись, — прошептала Аделин недовольно. Голос прозвучал слишком резко, слишком живо на фоне окружающей мертвенности.

И тут послышался еле слышный звук. Шорох. Где-то за дверью… или внутри стены?

Аделин затаила дыхание.

«Ты все выдумала. Это просто дом. Странный, мрачный — но все же дом,» — постаралась успокоить она сама себя.

Но сердце билось слишком быстро.

Девушка обняла свои плечи, будто пытаясь сдержать дрожь изнутри — слабую, но упорную.

Это был не совсем страх, точнее, не то, что принято считать страхом.

Скорее предчувствие неизвестности. Как будто ночь — не просто ночь. И человек, живущий в этом доме, — не просто человек.

Легкий, почти стеснительный стук в дверь раздался в тот самый миг, когда Аделин всерьез начала думать, не дышат ли стены вокруг. Она вздрогнула и тут же ощутила, как накатывает та самая завораживающая, непрошеная тишина, которую теперь так бесцеремонно прервали.

Аделин открыла дверь.

Гидеон стоял прямо перед ней. Ровно, уверенно, легко, почти не касаясь пола, возвышаясь даже над законом притяжения. На нем был безупречный черный фрак, словно из портняжной мечты. Волосы собраны на затылке темной лентой, а свет из коридора подчеркивал скульптурную четкость лица: высокие скулы, прямой, острый нос, полурасслабленные губы и взгляд, от которого хотелось одновременно отступить назад, в безопасность, и подойти ближе, отбросив предрассудки.

В тот миг тревога — острая, давящая, почти парализующая — исчезла. Будто выключили рубильник. Осталась только странная легкость, почти эйфория. Разум отступил, уступая место тонкой нити притяжения, чуждой логике и управляемой лишь эмоциями.

— Все, что я обещал, доставят в вашу комнату к возвращению, — произнес он мягко, сдержанно. — А пока позвольте сопроводить вас на ужин, мисс Моррис.

Аделин кивнула. Без слов позволила себя провести.

Они шли по длинному коридору, потолки которого теперь казались еще выше, чем раньше. В какой-то момент ей показалось, что шаги Гидеона не отдаются эхом. Словно он был не гостем в этом доме, а его частью.

Столовая поразила не столько величием убранства, сколько общей атмосферой.

Большой дубовый стол стоял у камина, в котором слышалось легкое потрескивание и над тлеющими дровами вился тонкий дымок. Стены оказались увешаны выцветшими гобеленами, свечи мерцали в тяжелых бронзовых канделябрах, отбрасывая тени, колышущиеся, будто дыхание призраков. Все казалось застывшим и в то же время особенно живым, как если бы само помещение было каким-то существом, дремлющим с полуоткрытыми глазами.

Стол был накрыт на двоих, но все блюда — изящно оформленные, как для богатого званого вечера: мясо в густом винном соусе, запеченные фрукты, сыры, соусы, корзина с еще теплым хлебом — были аккуратно сдвинуты к одному месту.

Гидеон сделал легкий приглашающий жест.

— Прошу вас. Все это — для вас. Как я уже говорил, я не ужинаю в это время суток.

Он опустился на стул напротив — без тарелки, без приборов, не делая ни малейшего вида, что собирается присоединиться к трапезе. Только смотрел: спокойно, почти лениво. Но под этой кажущейся невозмутимостью чувствовалось живое внимание, внимательное, пронизывающее.

Аделин не знала, голодна ли, но села на указанное место. И ощутила, как ее окружает нечто невидимое, густое и тягучее, как сумерки перед бурей. Она оказалась в самом центре чего-то важного, хоть и не могла дать этому названия.

Она не прикоснулась к еде, лишь смотрела на предложенные угощения. Будто перед ней лежали не блюда, а алхимические элементы, от которых зависела ее участь.

— Вы не голодны? — осведомился Гидеон все тем же спокойным, вкрадчивым тоном.

— Я… — она запнулась, словно слова ускользали, как пар из кипящего котелка. — Все это слишком неожиданно.

— Это всего лишь ужин, мисс Моррис, — он чуть склонил голову, приподняв бровь. — Или вы опасаетесь, что я пытаюсь вас отравить?

Сказано было без улыбки. Но в его взгляде на миг промелькнул отблеск чего-то. Он не иронизировал, скорее испытывал ее на прочность. Устроил проверку, которую девушка не сразу поняла.

Аделин медленно потянулась за ложкой. Потом за ножом. Ее движения были сдержанны, словно она вскрывала старинную шкатулку, не зная, есть ли в ней ловушка и сработает ли она. Девушка недолго колебалась и наконец отрезала крошечный кусок мяса, поднесла его ко рту и удивилась. Вкус оказался нежным, насыщенным, с теплой, пряной глубиной.

— Попробуйте и вино, — заговорил Гидеон. — Виноград из долины Кот-дю-Рон. Хотя должен признаться: мне больше по душе его аромат, чем вкус. Быть может, вам оно покажется более убедительным.

Она кивнула и сделала глоток. Вино обволакивало губы и горло, терпкое, насыщенное, с легкой горечью чего-то древнего. Оно пахло вечерней прохладой, высохшими травами и каменными стенами и полностью соответствовала замку и его хозяину.

И тут Гидеон заговорил вновь:

— В вашей последней заметке о миссис Трелони вы упомянули, что ее собака знает больше, чем ее муж. Мне стало любопытно — вы действительно верите, что у животных есть подобное преимущество? Или это был просто литературный прием?

Аделин чуть не поперхнулась. Медленно оторвала взгляд от бокала, прищурилась и рискнула спросить, отвечая вопросом на вопрос:

— Вы читали мои заметки?

— Разумеется, — ответил он с безмятежной уверенностью, почти как человек, знающий исход игры с самого начала. — Все. Вы пишете под мужским именем, но стиль безошибочно ваш. Я узнал бы его среди сотен других текстов.

Он слегка наклонился вперед, и отблеск свечи скользнул по его щеке.

— Мне всегда было любопытно: каково это — наблюдать за миром, скрывая свое лицо под личиной. Особенно женщине. Особенно — в такое время.

— Это не личина, — резко сказала она. — Это щит. Единственный способ быть услышанной, а не заглушенной.

Гидеон кивнул, не выражая ни одобрения, ни сомнения, словно отмечал тот факт, что ответ прозвучал, не акцентируя внимания на его содержании.

— И все же, — продолжил он тоном, которым обычно ведут неторопливые светские беседы, когда под поверхностью тепла сквозит ледяное равнодушие, — в письме, отправленном вами в редакцию «Вестника Уинтердейла», вы утверждали, что женщина может быть по-настоящему свободной только тогда, когда перестает быть послушной. — Он сделал паузу. — Но что, если свобода требует платы, которую не всякая готова внести?

Аделин замерла. Ложка застыла в ее руке, не достигнув тарелки, куда девушка планировала ее положить.

— Вы странно беседуете, — произнесла она едва слышно. — Будто мы знакомы давно. И я действительно гостья, вернувшаяся к близкому другу, а не чужая, случайно переступившая порог вашего дома.

Гидеон откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок на столешнице. Его взгляд был спокойным и в то же время пытливым, будто он искал на ее лице трещины, которых не должно было быть.

— Быть может, все именно так и есть, — сказал он наконец. — Быть может, вы пришли туда, где вас ждали.

Она сделала еще один глоток вина. Его терпкость будто смягчилась, растворяясь в тепле. Еда — изысканная, почти нарочито утонченная — начинала растапливать напряжение в ее теле. Но все же внутри оставалось чувство, будто она оказалась в капкане: слишком роскошном, чтобы сразу распознать его форму, слишком тонком, чтобы заметить, как он захлопнулся. Ловушка, которая пока не причиняла вреда, лишь фиксировала зверька на одном месте.

Гидеон продолжал говорить. Его голос был ровным, обволакивающим, как старинный шелк, натянутый между ними, скрывая острые грани настоящего разговора.

— Вы умеете наблюдать, — сказал он. — Вы замечаете детали, ловите интонации, разбираете поступки. Это сродни охоте. — Он снова выдержал паузу, словно раздумывая над каждым озвученным выводом. — Хотя вы не кажетесь мне охотницей.

— А кем же тогда?

Мужчина задумался — на долю секунды, но этого хватило, чтобы в уголках его губ мелькнуло нечто похожее на улыбку. Легкую, безрадостную. Почти призрачную, но все же — улыбку.

— Слишком искренней, чтобы быть хищницей. Слишком разумной, чтобы быть жертвой.

Аделин медленно отложила приборы, касаясь края тарелки пальцами, будто нащупывала холодную грань между безопасностью и угрозой.

— А вы? — спросила она. — Кем вы себя считаете?

Он поднял бокал, не притронувшись к вину. Только смотрел сквозь рубиновую толщу жидкости, в которой отражались колеблющиеся огни свечей.

— Человеком, который давно перестал задавать себе этот вопрос.

Тишина, что повисла между ними, была не просто паузой — она натянулась, как тонкая струна, готовая лопнуть от малейшего движения.

И вдруг, когда Аделин уже решила, что разговор иссяк, Гидеон поднял на нее взгляд. На этот раз в нем не было ни тени мягкости.

— Скажите мне, мисс Моррис, — произнес он четко, почти грубо, — чего вы на самом деле хотите?

Слова ударили, как хлыст. Громче выстрела. Глубже укола.

Аделин вздрогнула.

Он не отвел взгляда. Его глаза — золотисто-темные, как расплавленный янтарь в полумраке, — пронзили ее насквозь. Это не был взгляд мужчины. Это был взгляд хищника, уловившего едва заметное дрожание в своей добыче.

Она приоткрыла рот, намереваясь ответить, и замерла в молчании. Ответ жил внутри — неоформленный, хрупкий, почти страшный. Он был слишком откровенным, чтобы сказать его вслух. Слишком настоящим, чтобы спрятать.

Она не знала, что страшнее: признаться в желаниях ему или себе. Ибо истина, произнесенная вслух, имеет силу проклятия.