Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Четырнадцатая глава

Аделин потеряла счет времени.

Здесь, в этих комнатах, ночь не заканчивалась. Не рассветала.

Мир стал теплым, обволакивающим коконом — в нем не было часов. Только ощущения.

Несколько дней прошло точно. Возможно, больше. Она не считала. Не могла. Да и зачем? Солнце больше не принадлежало ей. Время стало растяжимым, вязким, как кровь, скользящей по губам.

Жажда отступила, как и обещал Гидеон. Точнее — изменилась. Не ушла, нет. Просто перестала быть единственной.

Появились другие желания. Сильные. Почти сладостные.

Похоть — к жизни, к телам, к миру, что лежал под ее ногами.

Жажда — власти, силы, звука своего имени в чьих-то дрожащих устах.

И что-то еще — глубокое, затаившееся, ночное. Словно тень стала ее второй кожей. Она чувствовала, как скользит по стенам, как прячется за спиной, как шепчет внутри.

Запястья были обожжены серебром. Почти до кости — остались тонкие, почти белые рубцы. Кожа не заживала, как обещал он — быстро и без следа. Нет. Эти следы остались. Как память. Как печать.

Но боль не отвлекала.

Потому что тело гудело. Жаром. Голодом. Грязным, щемящим желанием чего-то, чего она еще не умела называть, но знала: если получит — изменится окончательно.

Окончательно.

Дверь распахнулась без звука. Он вошел, как всегда — будто являлся из воздуха. Черный, холодный, как сама ночь, в которой она теперь дышала.

Аделин подняла взгляд, но не с вызовом — с нетерпением. Сладкое, дрожащее напряжение наполнило тело, когда он подошел ближе. Гидеон смотрел на нее молча, будто запоминал — как последний глоток слабости, последний отблеск прежней плоти. И наслаждался.

— Ты прекрасна в этом истощении, — сказал он наконец. — В этом тлеющем остатке человеческого. Оно скоро исчезнет. Жаль… почти.

Он склонился, его ладонь легла на обожженное серебром запястье, и она не отстранилась — наоборот, подалась навстречу. Почти с удовольствием наблюдая, как он сдержанно сжимает губы, касаясь ожогов. Тонкие цепи звякнули, когда он стал медленно освобождать ее, не спеша, как будто растягивал момент.

Серебро зашипело у него на коже. Аделин заметила, как тронулись тонкие пальцы — капля алой крови выступила на ладони.

Она улыбнулась. Почти незаметно. Почти нежно. Но внутри — злорадно.

Он заметил. Наклонился ближе, скользнул губами по ее груди, в той самой точке, где пульс уже не бился.

— Еще не забыла, как чувствовать. Прекрасно, — прошептал он, — тебе это пригодится.

Он отпустил ее. Отступил, как всегда, без слов — но с властью, от которой невозможно было оторваться.

— Оденься, Аделин, — сказал он. — Я приготовил для тебя подарок.

Она уже знала, куда он поведет ее.

В его спальню.

Но теперь — не как гостья.

В комнате было слишком жарко, хотя камин давно погас.

Юноша лежал на постели, связанный, но не изувеченный — пока. Он дышал часто, кожа у него блестела от пота, взгляд метался между Аделин и Гидеоном. В нем читался страх, но не паника. В нем было слишком много жизни. Он не был одним из слуг, он еще не был подчинен Гидеоном. Этот юноша был только для нее — только-только познавшим страх.

— Смотри на него, — тихо сказал Гидеон, подходя к Аделин сзади, обвивая ее руками за талию. — Чувствуешь? Тепло. Сердце колотится… он боится. Это делает кровь слаще.

— Я… я чувствую, — прошептала она. Губы у нее чуть подрагивали. — Но если я начну… боюсь, что не смогу остановиться. Я могу убить его?

— Поэтому ты не начнешь одна, — прошептал он ей в шею. — Мы сделаем это вместе. Я сдержу тебя. Ты должна сразу научиться управлять своим голодом.

Он медленно, сдержанно, провел пальцами по ее груди, словно подогревая страсть, но не к нему — к вкусу, к запаху, к теплу под кожей жертвы.

— Не торопись. Посмотри, как он смотрит на тебя. Он не понимает, чего боится больше — смерти или тебя.

Аделин приблизилась к юноше, села рядом на кровать. Он замер.

— Тебе будет не больно, — сказала она почти ласково. — Я… я только чуть-чуть.

Гидеон подошел с другой стороны.

— Научи его быть послушным. Ты — хищник. Он — дар. Прими его, но не разрушай.

Она провела пальцами по шее юноши, наклонилась… Впервые вкус крови наполнил ее не яростью, а томным наслаждением. Это было сладко. Горячо. Он застонал — от страха или от чего-то другого, она не поняла.

Гидеон скользнул рукой по ее бедру, пробираясь выше.

— Почувствовала? — прошептал. — Он влился в тебя. Теперь остановись.

Ее дыхание сбилось. Она оторвалась от юноши, кровь все еще согревала губы. Гидеон тут же поцеловал ее. Глубоко. Жадно. Слизывая с ее рта следы чужой жизни.

— Вот она, настоящая власть, — прошептал он. — Ты не позволила себе лишнего. А теперь…

Он опустил ее на спину. Жертва осталась рядом, полуоглушенный, но живой.

— Теперь я хочу тебя. Такую — сильную. Наполненную.

Она смотрела в глаза Гидеону, когда он вошел в нее — медленно, но с нарастающим безумием. Чужая кровь все еще пульсировала в ее теле, усиливая каждый толчок.

Рядом лежал юноша, связанный, беспомощный, ставший инструментом и свидетельством ее очередного шага во тьму.

— Ты больше не беззащитная девочка, — сказал Гидеон, двигаясь в ней все яростнее. — Ты — моя. Моя равная. Ты хищник.

Юноша застонал — уже иначе. Не от страха, не от боли. Он выгнулся на постели, связанный, но возбужденный до предела. Его взгляд метался, он смотрел на Аделин, как на нечто невозможное. Как на богиню.

Аделин отстранилась, сбитая с толку.

— Он… он хочет меня? Сейчас? После такого?

Гидеон усмехнулся, не прекращая медленно двигаться внутри нее, продолжая терзать ее тело и разум одновременно.

— Это нормально, — сказал он, склонившись к ее уху. — Мы отравляем их. Проклятие — сладкое, соблазнительное. Даже одно касание наших клыков к ним сводит их с ума. Их тела хотят нас. Больше всего на свете.

Он замедлился, чтобы позволить ей полностью сосредоточиться на ощущениях.

— Сейчас ты держишь в руках его разум. Его плоть. Его судьбу. Ты можешь подарить ему удовольствие, о котором он не посмеет никому рассказать… Или оборвать все на этом. Пусть уйдет в небытие, не познав ничего, кроме жара твоих зубов.

Аделин посмотрела на юношу. Он тяжело дышал, тянулся к ней, насколько позволяли путы. Его возбуждение было невыносимо явным.

— Это так… опасно.

— Власть — всегда опасна, Аделин. Но сейчас — она твоя.

Она медленно провела пальцами по бедру юноши, чувствуя, как он дрожит под ее прикосновением.

— Я не убью его, — сказала она, глядя Гидеону в глаза. — Я хочу, чтобы он запомнил меня. На всю жизнь.

Гидеон кивнул, с удовлетворением.

— Тогда покажи ему, что такое наслаждение. И возьми себе все, чего жаждешь.

Аделин повернулась к Гидеону, глаза ее сверкали чем-то новым — не только жаждой, но и дерзостью. Она оттолкнула его грудь ладонью, не сильно, но достаточно уверенно, чтобы он позволил ей перехватить инициативу.

— Ложись, — прошептала она. — Хочу, чтобы он видел, кому ты принадлежишь.

Гидеон приподнял бровь, но подчинился. Сел, облокотившись на изголовье, и наблюдал, как она, почти играя, сползает с его бедер, оставляя едва ощутимый след от ногтей на коже.

Юноша на постели замер. Его взгляд метался между ними.

Аделин поднялась на колени, склонилась к животу Гидеона и медленно, с садистским вниманием, провела языком вдоль его паха, не касаясь главного. Ее пальцы скользнули по внутренней стороне его бедра, горячие, будто несущие жар крови, и лишь на секунду — капля серебра, тонкое прикосновение к основанию.

Гидеон зарычал, дернулся, но не остановил ее.

— Смотри, — прошептала она, глядя юноше в глаза, — он сильнее тебя. Смертельно опасен. Но сейчас он подо мной.

Она взяла его в рот — не спеша, с такой властью и концентрацией, будто каждое движение было решением. А затем снова отстранилась, остановилась на полпути, облизала губы и обвела пальцем головку, провоцируя стон.

— Хочешь, чтобы я продолжила? — спросила она у Гидеона.

Он зарычал.

— Молю.

Ее смех был едва слышен. Аделин вернулась к нему, мучительно нежно, снова и снова доводя до грани, но не позволяя разрядки.

Юноша извивался в путах, его тело трясло, глаза были широко раскрыты. Он был свидетелем. Пленником. Очевидцем власти, любви и чего-то темного, древнего.

Аделин подняла голову и прошептала:

— Ты хотел, чтобы я научилась. Теперь я умею.

Аделин провела пальцами по бедру Гидеона, не давая ему двигаться, взглядом приказав — еще не сейчас.

Он застыл, дыхание рваное, тело дрожит от напряжения, но он подчинился.

Она обернулась к юноше.

Тот уже не боролся с кандалами, не пытался вырваться. Он смотрел на нее с восхищением, с голодом, который она узнала — не просто плотским, но искренне вампирским. Он жаждал ее так, как жаждут солнца те, кто вечно во тьме.

— Хочешь? — спросила она, подходя ближе.

Он кивнул, даже не осмелившись ответить.

— Нет. Скажи это. Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя… — прошептал он. — Прошу…

Ее пальцы скользнули по его груди, разрывая рубашку, и она почувствовала, как ускорилось его сердце. Бедный смертный, не понимающий, насколько он уже ее. Аделин наклонилась к его шее, вдохнула аромат, и в этот миг в ее глазах вспыхнул багровый свет.

— Я могу подарить тебе наслаждение. Рай на земле. Или — забрать все.

Она провела языком по его коже, оставляя горячий след, но пока не кусала. Вместо этого ее ладонь скользнула ниже, по животу, и остановилась у самого паха.

Он вздрогнул, всхлипнул от невыносимого желания.

— Расслабься, — шепнула она. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент до конца жизни. Как тебя держали двое, сильнее и древнее любого из твоих страхов. Как ты молил, чтобы это не закончилось.

Она села верхом на его бедрах, аккуратно направив его внутрь себя. Медленно, властвуя. Он захлебнулся от восторга, голос сорвался на стон.

Гидеон наблюдал, почти не дыша. Его глаза темнели от возбуждения, руки сжимались в кулаки. Он позволил ей это. Позволил ей показать свою силу. Позволил, потому что она — его равная.

Аделин двигалась неторопливо, будто дразня их обоих. И в каждый миг, когда он был готов сорваться, она останавливала его взглядом. Она владела этой сценой. И собой.

Аделин, все еще сидя на юноше, чья грудь вздымалась от пережитого экстаза, медленно наклонилась к нему, проводя языком по его шее — не с намерением укусить, а чтобы почувствовать, как бешено стучит под кожей пульс. Он был расслаблен, покорен и восхищен. Его руки теперь свободны, но он не пытался коснуться ее без разрешения. Он знал: это был ее триумф. И его дар.

Сзади к ней приблизился Гидеон. Его рука легла на изгиб ее бедра, а губы — на плечо, слегка прикусывая кожу. Он зарычал почти беззвучно, сдержанно, и все его тело было напряжено.

— Ты стала зверем, — прошептал он. — И это сводит меня с ума.

Аделин откинула голову назад, позволяя себе раствориться в этой двойной власти — и над собой, и над ними обоими. Гидеон не стал ждать. Он прижал ее к себе, не отрывая взгляда от ее лица, и вошел в нее — не резко, но требовательно, будто возвращая себе то, что считал своим.

Он двигался в ней с такой сосредоточенностью, будто хотел проникнуть не только в тело, но и в душу. Аделин все еще касалась юноши — мягко, благодарно, не давая ему забыть, что он был частью их единой страсти.

Гидеон склонялся к ее уху, его дыхание обжигало:

— Ты моя. И ты знаешь это. Но я позволю тебе блистать. Позволю владеть. Пока не заберу обратно все до последней капли.

Аделин улыбнулась сквозь стоны, чувствуя, как напряжение снова нарастает в ее теле, как дрожь пробегает по позвоночнику. Она отдалась ему полностью — сильному, темному, бесконечно жаждущему, но все еще способному обуздать свою тьму ради нее. Только могла ли она обуздать свою тьму?