Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Семнадцатая глава

Ночь была плотной и безмолвной, как сама тьма, охватившая дом. Внутри царил покой, но для Аделин этот покой уже давно был чужд. Внутри ее головы бушевали штормы, каждый порыв которых был острее и ярче, чем тот, что бушевал в ее теле. Здесь, в ее старом доме, все было прежним, но оно уже не имело значения. Все, что было до этого момента, больше не имело власти над ней.

Тишина была слишком долгой, слишком привыкшей. Это место слишком тесно сидело в ее памяти, как старые оковы, сжимающие грудь. Она смотрела на их тени, смутно видимые через приоткрытые двери их спальни, на их лица, спокойные в этом мире, который она оставила позади. Брат и мать.

Она стояла перед их дверью. Руки у нее сжались в кулаки, а внутри бушевал океан эмоций, готовых вырваться наружу. Она подошла ближе, сердце забилось сильнее, грудь тяжело поднималась и опускалась, но этот шаг был неизбежен.

Она ударила ногой в дверь. Глухой звук разорвал ночь, как удар молнии, и мгновенно разбудил всех в доме. Дверь с грохотом распахнулась. На втором этаже раздался сдавленный крик матери. Аделин слынала, как брат и мать вскочили из своих постелей. Они почти одновременно показались на лестнице, спускаясь со второго этажа: мать — кутаясь в шерстяную шаль, брат — сжимая кочергу в руках. Аделин отметила, что выбор оружия для самозащиты оказался крайне ироничным. Паника мгновенно охватила их лица, глаза широко распахнулись от ужаса.

— Аделин? — задыхаясь, выдохнул брат, пытаясь понять, что происходит, что привело ее сюда.

Его голос был едва слышен в темноте, но Аделин слышала его точно, как громкий крик. Мать вскрикнула, схватилась за простыню, которую тоже зачем-то тащила с собой, и ее глаза, полные страха, встретились с ее взглядом.

Аделин стояла в дверном проеме, взгляд холоден и беспощаден. Она не была прежней. Все было другим. Все, что она ощущала, было только жаждой, силой, желанием. Она больше не была той, кто когда-то искал у них защиты и любви. Они были ее прошлым, и теперь это прошлое должно было уйти. Она мягко закрыла за собой дверь.

— Спускайтесь, если хотите увидеть рассвет, — ее голос звучал твердо, как металл. Аделин шагнула в комнату. Взгляд ее был таким же холодным, как и сама тьма, что сгустилась вокруг. — Хотя, вряд ли вам повезет.

Брат попытался подняться с кровати, но ноги его не слушались. Он ощущал, как воздух сжался, как его сердце застыло в груди. Он пытался найти слова, но они не приходили.

— Ты… ты не можешь… — его голос дрогнул, но он все еще не мог поверить, что перед ним стояла та, кого он когда-то знал.

Аделин уточнила:

— Не могу что?

— Распоряжаться тут. Ты сбежала! — все-таки осмелел брат, хотя отчетливо ощущал в ней опасность. Аделин шла к нему, медленно, уверенно, каждый шаг был шагом к ее окончательному освобождению. У нее не было сожалений, только пустота.

Мать продолжала стоять, кутаясь в шаль и простынь, руки сжаты, как будто пытаясь защитить себя от невидимой угрозы.

— Ты… ты убьешь нас, Аделин? — ее голос был полон отчаяния и ужаса.

Аделин взглянула на нее. Мать всегда была слабой, всегда игнорировала тиранию отца, а теперь… ничего не изменилось. Она была такой же слабой. Такой же безвольной и ненужной, и уже никого не могла защитить. А Аделин не могла остановиться. Сила, что горела внутри, требовала выхода. И этот выход был единственным способом прервать все.

— Я больше не нуждаюсь в вас, — ее слова прозвучали как приговор. — Я больше не буду сдерживать себя ради вас. Вы больше не мои родные. Я освободилась.

Темные глаза Аделин метались между братом и матерью. Она чувствовала их страх, но не могла отвлечься. Это была не месть, не эмоции, а решение. Решение стать собой.

Она подошла к брату.

— Тебя… ты должен был понять… но я вижу, ты так и не понял. — с холодным безразличием она схватила его за плечи, стиснув их в своем железном захвате.

В его глазах был страх и беспомощность, но он не мог сопротивляться. Она начала действовать.

Первый удар был сильным, быстрым. В его теле ничего не осталось от прежнего. Он упал, и, не успев издать ни звука, был мертв.

Мать кричала. Но Аделин уже не слышала ее. Она не видела ее, она уже не чувствовала ничего, кроме силы, что заполнила ее. В одном последнем порыве она обратила внимание на мать.

— Ты не могла даже попытаться защитить меня, не могла хотя бы извиниться. Ты не думаешь о том, что сделала. Ты позволила отцу обращаться со мной как с предметом, а теперь… теперь ты будешь платить за это.

Мать попыталась отойти назад, она дрожала от рыданий, но Аделин не отступала.

— Ты не любила меня. Ты любила только себя. Ты никогда не защищала меня, никогда не думала обо мне. Ты же все прекрасно знала, что происходило. Почему ты не остановила его? Почему ты не извинилась? Ты не заслуживаешь ничего, кроме моей тени.

С этими словами Аделин, не колеблясь, схватила мать за шею. И с одним быстрым движением, будто это было самым естественным действием на свете, разорвала ее жизнь.

Мать не успела сказать ни слова. Просто обрушилась в ее руках, как безжизненная кукла.

Аделин посмотрела на ее лицо, на ту женщину, которая когда-то была ее опорой, и вдруг поняла, что не испытывает к ней ни сожаления, ни боли. Она больше не была привязана к этому миру.

Она сделала шаг назад, наблюдая за падением матери, и в ее глазах было только холодное удовлетворение.

Аделин прошла по дому, каждый шаг эхом отдавался в тишине, которая теперь казалась ей почти угрожающей. Дом был прежним, но он больше не был ее домом. Все, что раньше было знакомо и родно, теперь стало чуждым, ненавистным. Она не испытывала ни боли, ни сожалений — лишь холодное спокойствие.

Стены, когда-то охранявшие ее от внешнего мира, теперь обнимали ее лишь тяжестью воспоминаний, в которых она больше не нуждалась. Она шла по коридорам, оглядывая картины на стенах, старые ковры, которые когда-то казались мягкими и уютными. Все было таким же, как и прежде, но ее взгляд теперь скользил по этим предметам, как по чуждым вещам. Здесь больше не было ничего родного. Только пустота и ощущение освобождения.

Ее шаги привели ее к лестнице. Она поднялась на второй этаж, где располагались спальни. По пути она прошла мимо дверей, за которыми когда-то скрывалась ее жизнь — но сейчас они не значили ничего. Эти комнаты были тюрьмой, даже если она не могла это понять раньше. Она медленно подошла к своей спальне, той самой, в которой она когда-то росла.

Дверь была приоткрыта, и она шагнула внутрь, осматривая комнату. Все было на своих местах — кровать с теми же кружевами на подушках, старый шкаф, в котором когда-то хранились ее игрушки и книги. Мельчайшие детали не изменились, но сама комната была уже чуждой. Здесь она больше не была девочкой, которую вела по жизни беспощадная рука ее отца и слабость матери. Она стала кем-то другим.

Она подошла к окну, приподняла занавески, через которые когда-то пыталась наблюдать за миром, скрытым за пределами этого дома. Теперь это было не окно в будущее, а лишь стена, отделяющая ее от всего остального мира. Она чувствовала, как тьма за окном сливается с ее внутренним состоянием. Дом, который когда-то был ее клеткой, теперь стал лишь пустым сосудом для ее решимости.

В глазах горел холодный огонь, а на губах застыла уверенная улыбка. Это был ее момент. Она не была больше тем, кем ее хотели видеть. Она была свободна

Судьба, которая когда-то сдерживала ее, теперь была под ее ногтями, и она готова была ее раздавить. С каждым вздохом она ощущала, как ее сила нарастает, как темная энергия, которая сжигала ее изнутри, теперь становилась частью ее самой. И это было именно то, что она искала.

Она шагнула к кровати и посмотрела на подушки, которые когда-то служили для нее укрытием от реальности. Они больше не могли защитить ее. Она повернулась, сжимая кулаки, и сделала последний шаг в этом доме.

Теперь ей оставалось только одно — оставить позади все эти тени, всю эту боль, которую она когда-то пережила. Она сделала шаг, как освобожденная кошка, и вышла из своей комнаты.

Дом с каждым шагом становился все более чуждым. А она все больше ощущала, как внутри нее растет не просто сила — а нечто, что не знает жалости. И теперь она не боялась этого.

Аделин спустилась на первый этаж, ее шаги были легкими и уверенными, но все в доме казалось настолько темным и чуждым, что даже ее собственные движения резонировали в пустоте. Когда она достигла гостиной, взгляд ее скользнул на тела матери и брата, лежавшие на полу. Их глаза были закрыты, а на их лицах застыл страх, которому уже не было конца.

Но она не испытывала ни жалости, ни сожаления. Только холодное удовлетворение. Все произошло так, как должно было быть. Она взглянула на них с тем же равнодушием, с которым человек может смотреть на несуществующие вещи. Оставить их здесь — значило бы освободить их от их тирании. Но что-то внутри ее снова шевельнулось, что-то, что тянуло ее сделать еще один шаг.

Она заметила, как в комнате запахло кровью — свежее, горячее, насыщенное. В носу разгорелся этот запах, и в ее теле снова вспыхнула жажда. Но она отогнала эту мысль. Нет. Она не могла пить их кровь. Она была бы слишком опасной, слишком слабой, если позволила бы себе это. К тому же, кровь мертвых — яд для ее сущности.

Но ее глаза остановились на шее матери. Шея, белая и безжизненная, казалась такой хрупкой, такой податливой. И что-то в этом месте… в этой тишине, в этой смерти, подсказывало ей, что она должна сделать еще один шаг. Она должна имитировать нападение дикого зверя.

В ее голове мелькнула мысль о диких хищниках, что могли бы скрываться в горах неподалеку, в лесах, где тьма кажется гуще. Она представила, как дикая кошка или волк вырывает куски плоти из тела своей жертвы, не имея ни сожаления, ни жалости.

Аделин присела рядом с телом матери. Она смотрела на ее шею, словно высматривая подходящий момент, чтобы нанести удар. Затем, с необычайной решимостью, вырвала из нее зубами кусок плоти, сжала зубы и рывком оторвала. Это было нечто неестественное, дикое. Плоть была холодной, но в ней ощущалась жизнь, даже если она уже ушла. Она откусила еще, чувствуя, как мясо сопротивляется, как ее зубы прокусывают ткань тела.

Кровь начала вытекать, но она не обращала на нее внимания. Она выдирала мясо, кусая, как хищник, будто это была единственная ее цель. Ее руки были покрыты кровью, ее губы и лицо тоже. Когда она вырвала последний кусок, она взглянула на него, на его темную структуру, а потом с брезгливым выражением лица выплюнула его на пол.

Она не испытывала ни отвращения, ни жажды. Она была голодна, но не так, как раньше. Это была не просто еда, это был акт, способ сжечь все, что оставалось от ее старого «я». Она разрушала этот мир, и ничто не могло ее остановить.

Затем ее взгляд перевелся на тело брата. Она не сомневалась, что ему тоже предстоит та же участь. Все, что было до этого, больше не существовало. Его мясо, его плоть — все это было частью ее новой природы, которую она освободила.

Она встала, уверенная в своих действиях, и подошла к нему.

— Ты тоже будешь частью этого. Ты был слабым. Ты был бесполезным.

С этими словами она снова сжала зубы и принялась выдирать куски из его тела, с тем же холодным безразличием, с которым она сделала это с матерью. Ее руки, ее губы, ее сознание — все стало частью этой новой сущности. С каждым укушенным куском, с каждым разорванным телом она ощущала, как старые привязанности исчезают, как исчезает все, что когда-то держало ее привязанной к этой жизни.

Она сделала последний шаг в этом превращении. Теперь она была не просто свободной — она была сама собой.

Она покинула дом, оставив дверь широко распахнутой. В ночном воздухе чувствовалась влага, свежесть, почти первобытная сила природы. Дом остался позади, ползучие тени исчезали в темноте, уступая место холодному, зловещему спокойствию. Она не оглядывалась. Все, что ей нужно было, уже было сделано. Пара шагов, и ее ноги затоптали землю, которая уже не была ее. Этот дом, когда-то так тесно сидящий в ее памяти, стал лишь пустым воспоминанием, не имеющим власти над ней.

Она шла сквозь ночь, шаги звучали отчетливо в темном мире, но внутренний мир ее был пуст и холоден. Холод, который она не боялась.

Возвращение в замок, в то место, которое стало ее домом, было неизбежным. Она вспоминала, как впервые ступала в его тени, как ее душа тогда жаждала чего-то большего, чего-то, что могло бы дать ей силы, что могло бы помочь выбраться из цепких оков этого мира. Она была другой. Тогда она мечтала о силе, о власти, о вечности. Это было ее стремлением, ее желанием, которое теперь стало ее реальностью.

Она продолжала идти, не останавливаясь. В голове все чаще звучали ее собственные мысли. Тогда, когда она впервые попала в этот замок, она была пуста, не уверена в себе, не зная, что на самом деле хочет. Но теперь, после всего, что она пережила, она понимала. Она не искала защиты. Она не искала любви. Все, что она хотела, было в этой силе, в том, что она теперь могла контролировать. Она обрела себя. И теперь она была свободна от всего, что ее сковывало.

Не было сожалений. Только твердое ощущение достижения своей цели. Замок, на горизонте, уже становился видимым. Ее шаги становились все увереннее.

Проходя через поля, она вспомнила, как все это начиналось. Как она, испуганная и наивная, была готова искать спасения у Гидеона. Как она мечтала о его тени, о его мраке. Она помнила, как все это привлекало ее. Тогда она была только девушкой, запутавшейся в своем прошлом, жаждавшей вырваться из его хватки. Но сейчас все было иначе. Она стала частью того, что когда-то казалось ей чуждым, чем-то невообразимым и страшным.

Теперь она получила все, что хотела. И больше ничего не осталось.

В ее груди не было места для сожалений. Теперь она стала хозяином своей судьбы. И, возможно, этой ночью она впервые действительно стала собой.

Когда Аделин вернулась в замок, ее шаги эхом разносились по пустым, мрачным коридорам. Огонь в каминах давно погас, и только тусклый свет луны проникал сквозь окна. Она была в странном полузабвении, все чувства слились в одно — сильное, решительное и холодное.

В холле ее встретил Гидеон. Он стоял с безучастным выражением на лице, его темные глаза, словно поглощенные бесконечными тайнами, изучали ее, но ничего не выдали. Он не двигался, только наблюдал за ней.

— Ты вернулась, — сказал он, и в его голосе скользнула ледяная резкость, которая в этот момент казалась даже знакомой.

Аделин молча встретила его взгляд. В ее груди пульсировала сила, но она не могла больше держать в себе все эмоции, которые всколыхнулись за последние несколько часов. Она шагнула вперед, не обращая внимания на его присутствие.

— Ты же тоже убивал, да? — спросила она, изогнув бровь. В ее словах не было вопроса, лишь твердое убеждение, что Гидеон никогда не мог бы сделать нечто подобное. Ведь он был другим, слишком древним, слишком отстраненным, чтобы унижаться до того, чтобы убить свою семью. Он бы просто ушел, как всегда. Это была его природа — отдаляться, прятаться, ждать.

Гидеон молчал, его взгляд скользнул в сторону, словно размышляя, стоит ли отвечать. Потом его лицо стало жестким, и он проговорил с легким укором, который был скрыт под слоем безразличия.

— Ты ошибаешься, Аделин. Я никогда не убивал своих родных. Я лишь дал им дожить их короткий век, а потом… я хоронил их.

Ее сердце на мгновение замерло. Этот ответ был не тем, что она ожидала. Она замедлила шаг, вглядываясь в его лицо, пытаясь понять, что он имел в виду. Почему он никогда не решился на последнее действие, даже когда мог? Почему он все время давал им шанс на жизнь, позволяя им стареть и умирать в своем жалком мире?

— Ты не мог бы… — начала она, но голос ее звучал ровно, без страха. — Ты не мог бы принять ту же меру. Ты всегда был слишком отстранен. Не смог бы.

Гидеон чуть прищурился, и в его глазах промелькнула тень того, что оставалось от его прежней человечности.

— Не у всех есть такая необходимость, Аделин. Не все могут истребить тех, кого когда-то любили. Я позволял им жить. Ты же выбрала другой путь.

Он не прибавил ни слова, но его взгляд все же был пронизан неким сожалением — или, может быть, чем-то более глубоким, что она не могла понять. Аделин стояла, как статуя, не двигаясь. Она ожидала от него другого ответа, но его слова ударили ее сильнее, чем любое оружие.

Гидеон развернулся, и его фигура вновь стала частью мрака.

— Ты похоронишь их? — произнес он уже не с укором, а как-то отстраненно. — Ты обещаешь это?

Аделин молча кивнула, глаза ее были твердыми, как камень.

— Не переживай, — ее голос был таким же холодным и уверенным. — Я все сделаю. Похороню их, как полагается.

Гидеон только чуть заметно кивнул, не произнося больше ни слова. Аделин прошла мимо него, и его взгляд, наконец, ускользнул в темноту замка.

После того как Гидеон исчез в тени, Аделин медленно поднялась на второй этаж, в свою комнату. Она не собиралась долго оставаться в замке, но не могла покинуть его, не завершив начатое. Все было слишком запутано, а ее чувства — слишком перемешаны.

Комната встретила ее тишиной и прохладой. Тусклый свет луны проникал сквозь окно, окрашивая стены в серебристый оттенок. Аделин подошла к комоду, где все еще хранился браслет, который она нашла в первых главах. Он был тихим свидетельством чего-то древнего, многозначительного. Она осторожно потянула за ним, ощутив на коже тот же холод, что и тогда, когда впервые прикоснулась к нему.

Это был не просто браслет. Это была память. Печать из прошлого, выжженная вручную. «Ut sciam quis eram» — «Чтобы я знал, кем был». Фраза, которая не давала ей покоя, оставляла в душе странное чувство, будто сама вещь воплощала чью-то забытость.

Аделин задумалась, проводя пальцем по выжженным буквам. Почерк был каким-то живым, человеческим, не машинным. Она почувствовала, как эта вещь проникла в нее, наполнив ее личной болью, забытым именем. Он был кому-то дорог, этот браслет, его спрятали, может быть, от времени или от самих себя. Но не для нее. Она была лишь свидетелем.

Она сжала его в ладони и встала, как будто приняв решение. Выходя из комнаты, она направилась к Гидеону. Теперь она знала, что нужно сделать.

Когда она вошла в холл, Гидеон стоял у окна, погруженный в свои мысли. Но его внимание привлек ее шаг. Он повернулся, его лицо отражало ту же холодную отстраненность, которую она уже успела привыкнуть видеть в его глазах.

— Ты что-то забыла? — его голос был невозмутим.

Аделин молча протянула ему браслет. Ее взгляд встретился с его.

— Ты слабее, чем я думала, Гидеон. Раз тебе так нужны постоянные напоминания. — Она поставила браслет на стол перед ним. Его тусклый блеск не затмевал тени, которая была в его глазах, но он все равно что-то менял. — Это из твоего прошлого, ты ведь знаешь.

Гидеон тихо взял браслет, рассматривая его, как если бы он был частью давно забытой истории. Он не сразу ответил, лишь немного наклонил голову, погруженный в мысли.

— Я всегда думал, что тень — это я, — его голос был почти безжизненным. — Я тот, кто вершит зло. Я тот, кто должен оставаться в тени. Но теперь… теперь я осознаю, что я сам ее создал. Эта тень — я. И, возможно, все, что я считал собой, на самом деле — лишь эхо того, что я оставил за собой.

Его слова повисли в воздухе, и Аделин почувствовала, как тяжело ему говорить это. Он не искал прощения — это было не прощение, а признание.

— Тень не всегда то, что мы думаем, — тихо произнесла она, едва слышно. — Иногда это просто то, что остается от нас, когда мы уходим.

Гидеон молчал, и их молчание было тяжелым, как сами века, что лежали между ними.

Она знала, что он не прогонит ее. Он знал, что она все равно не сможет жить с ним. Они оба понимали, что Аделин уйдет, может, не прямо сейчас, но завтра или через пару дней точно. Они оба были хищниками, но слишком разными. Гидеон убивал, потому что того требовало выживание. Аделин теперь убивала ради удовольствия, и больше не скрывала этого.

Они оба были монстрами, но Гидеон опасался сам себя, в то время как Аделин впервые наслаждалась собой. И хотела сохранить это чувство навеки. И он был уверен, что у нее получится. Что впервые он видел, как в человеке разом исчезло все человеческое. Осталось только то, что обычным людям снится лишь в кошмарах. Аделин сама превратилась в ночной кошмар.