Тень Гидеона. И вечно будет ночь

Третья глава

Аделин смотрела на него, не мигая, а он терпеливо ждал. И в этой паузе не было ни нетерпения, ни раздражения, лишь тяжесть, сжимающая грудь, как холодный камень, оставшийся от полуразрушенной мраморной статуи. Слова рвались наружу, но все были не те — слишком обманчивые, слишком опасные.

— Я… — начала она и замолкла.

Гидеон кивнул едва заметно, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда мы поговорим, когда вы будете знать, — сказал он ровно и поднялся, отодвинув стул с той безупречной неторопливостью, с какой закрывают книгу перед тем, как погасить свечу. — Чего вы хотите на самом деле.

Мужчина приблизился и протянул руку, не коснувшись ее первым, но ясно обозначив приглашающий жест. Или приказ, замаскированный под вежливость. Аделин встала, не сопротивляясь. Она уже не чувствовала себя гостьей, но и пленницей тоже ощущала. Она стала кем-то промежуточным, созданием между мирами, сделавшим шаг за черту и еще не осознавшим, что дорога назад — лишь иллюзия.

— Позвольте, я провожу вас, — сказал он.

Они шли по тому же коридору, но потолки снова оказались заметно выше, словно замок рос каждую секунду, воздух — тяжелее, а тени — более зловещими. Каждый шаг отдавался в глубине ее тела, как эхо чего-то забытого. Гидеон молчал, и в этом молчании было не меньше власти, чем в словах.

У двери он остановился.

— Здесь вас будут ждать ваши вещи, — произнес он тихо. — Все, что вы просили. Платья. Бумага. Чернила. Книги. Все, чтобы вам было удобно и чтобы вы могли писать, если пожелаете.

— Великолепный сервис для самоприглашенной гостьи, — бросила Аделин сухо.

На губах Гидеона промелькнула та самая странная, почти призрачная улыбка.

— Вы не пленница, мисс Моррис. Хотя, быть может, не можете уйти, когда пожелаете, — он сделал короткую, напряженную паузу, давая собеседнице осознать сказанное. — И раз уж вы остаетесь, я бы советовал не покидать пределы вашей комнаты. По крайней мере — пока. Есть места в этом замке, где даже я не всегда чувствую себя полноправным хозяином.

Он открыл дверь. Внутри все было так, как она оставила: тщательно прибрано, почти не тронуто, но с новыми деталями — как будто за ее спиной кто-то тихо обустраивал ее собственное жилище и дополнял комнату ее присутствием. На туалетном столике теперь громоздились свернутые листы бумаги, стояла чернильница с плотно закрытой крышкой, новое перо. У окна сложили аккуратную стопку платьев, тонких, словно сшитых из шелка и лунного света.

— Спокойной ночи. И ясных мыслей, — произнес Гидеон и незаметно растворился в коридоре, будто был соткан из самого полумрака. Дверь потянулась за ним, закрываясь.

Аделин осталась стоять, прислушиваясь к звону собственной крови в ушах. Страха не было, была только настороженность и что-то иное, едва уловимое. Что-то, чему не должно быть места — непозволительный, почти вызывающий интерес. Как будто к нему — к этому дому, к его хозяину — тянуло нечто древнее, безымянное, родившееся внутри нее еще задолго до встречи.

Гидеон сказал, что она не пленница, хотя все указывало на обратно.

Но впервые за долгое время Аделин не была уверена, хочет ли действительно уйти.

Девушка снова осталась совсем одна.

Комната дышала вместе с ней, но не воздухом, а дыханием самой Аделин. Словно стены улавливали биение ее сердца, вторили ему. Шорохи за окном, потрескивание свечей, собственные шаги — все звучало иначе, а не как в доме, который живет своей, замкнутой, но вполне человеческой жизнью.

Аделин подошла к столу, провела пальцами по краю бумаги. Все было на месте, сложено максимально аккуратно с уважением к ее уединению. Пожалуй, со слишком внимательным уважением. Как будто ее не просто ждали, а успели изучить и подготовиться к появлению гостьи.

«Вы не пленница».

Но дверь была закрыта. Тени сгущались. Выход не запретили напрямую, но предупредили о его недоступности.

Аделин опустилась на край кровати, изящно закинув ногу на ногу, и оперлась локтем о подлокотник кресла. В полумраке комнаты мягко пульсировал отсвет камина, отбрасывая на стены зыбкие тени, как будто само пространство медленно дышало.

И вдруг — словно глубоко внутри сдвинулся застывший валун — она вспомнила его голос.

«Чего вы хотите на самом деле?»

Она выдохнула, не замечая, как в груди что-то болезненно сжалось.

Чего она хотела?

Чтобы брат, наконец, заткнулся? Чтобы мать перестала смотреть на нее, будто сквозь мутное стекло, словно Аделин — всего лишь призрак, шум в старом доме? Чтобы никто больше не диктовал, за кого ей выходить, как говорить, когда молчать и кому кланяться?

Да, конечно, она хотела всего этого.

Но — и это она чувствовала теперь слишком ясно — этого было недостаточно.

Она поднялась, подошла к окну, раздвинула тяжелые, будто набухшие от пыли и времени портьеры. За стеклом раскинулось беззвездное небо, слепое и глухое. Ветер раскачивал черные кроны деревьев, в которых прятался туман, как вуаль, закрывающая лицо ускользающего мира. В зеркальной поверхности окна дрожало ее отражение, расплывчатое, как сновидение.

Аделин дотронулась до холодного стекла.

Она хотела большего. Хотела мира за гранью приличий и благонравия. Мира, где желания не были преступлением. Где голос звучал, а не гас в осуждающей тишине. Где смелость не каралась, а вознаграждалась. Хотела жить иначе. Глубже. Темнее. По-настоящему.

И, может быть, хотела перестать чувствовать себя сломанной.

Или опасной? Опасной для привычных устоев некомфортного мира.

Она резко отпрянула от окна, как будто испугавшись самой себя.

«Чего ты готова за это заплатить?» — мелькнуло где-то в глубине мыслей.

Она не знала. И, возможно, это пугало сильнее любого ответа: как будто отсутствие заранее выставленных ограничении говорило о том, что ограничений нет вовсе.

Аделин уснула быстро, почти неправдоподобно. Без снов, без тревожных рывков, без затхлого ужаса ночных пробуждений. Как будто сама комната — с ее неподвижным воздухом, таинственным шепотом огня и затухающей энергией чужого присутствия — впустила ее в какое-то иное, полусонное измерение.

Забвение накрыло ее одеялом, но последующее утро принесло не облегчение, а безмолвие.

Аделин проснулась в странной тишине. Свет, просачивающийся из-за штор, был тусклым, как будто сам день не решался войти. Она села на кровати, прислушалась. Ни шагов. Ни стука в дверь. Ни скрипа половиц.

Время тянулось, вязкое, как патока. Один час. Второй.

Она подошла к двери. Потянула за ручку и ощутила, как замок глухо удерживает ее внутри. Заперта.

Гостья.

Не пленница.

И все же — заперта.

Сначала волной окатило раздражение. Потом начала нарастать липкая тревога. Вскоре девушка почувствовала нечто близкое к истощению, словно все вокруг высасывало физические силы.

Комната была прекрасна, но ее визуальная прелесть начала трескаться, уступая место правде в ее не самой привлекательной форме. Орнаменты на стенах и мебели повторялись, как страшные заклятия. Тени оживали в углах. Пространство сжималось и давило.

Свет за окном менялся: серебро, золото, алый багрянец заходящего солнца. Все происходило беззвучно.

Никто так и не пришел.

Ни еды. Ни вежливого напоминания о правилах дома. Ни голоса. Ничего. Как будто весь дом вымер. Или следил молча и издалека.

Аделин сидела на полу, облокотившись о кровать. Глаза смотрели в одну точку, как будто старались пробить стену между мирами.

Ей стало не по себе. Не страшно, хотя именно страх был бы уместен., но его не было. Было только ощущение странной нереальности, в которой она начинала тонуть.

Словно ее вырезали из времени и поместили в прозрачный кокон. Словно кто-то дал ей шанс на признание вместо побега.

Девушка прикрыла глаза, прижалась лбом к прохладному дереву кроватной спинки. И едва слышно прошептала:

— Что я делаю?

Ночь спустилась незаметно, как черный шелк, что тихо ложится на плечи. И только когда за окном окончательно угас последний отсвет, Аделин осознала, сколько времени прошло. Один день. Лишь часть коротких суток. А ей чудилось, будто она томится здесь вечность.

Девушка вновь подошла к двери, обхватила холодную, как зимняя вода, латунную ручку и дернула. Напрасно. Потрогала замок точно так же, как делала утром. И во второй раз. И в третий. С тем безмолвным упрямством, с каким просят о чуде. Может, ее забыли. По неосторожности. По недосмотру. Может, дверь отворится сама.

Но все было недвижимо и мертво, словно грозя пойманную в клетку девушку тоже сделать мертвой.

Закричать она не смела. Гордость, как верная служанка страха, стискивала горло.

Ведь Аделин сама ступила за порог.

Сама решила остаться.

Сама проигнорировала предупреждение.

Теперь же все вокруг казалось безумием, слишком бесшумным, слишком утонченным, но от того не менее странным. Ее поместили в изолированную часть замка, зачахшую в оковах забвения и грозящую самой Аделин забвением. Дом не жил, но и не умирал. В нем ничего не происходило. И в этой идеальной неподвижности крылась пугающая угроза, как в шахматной партии, где враг замирает, позволяя тебе сойти с ума в предчувствии следующего хода.

Аделин сидела в кресле. Потом на полу. Потом вновь в кресле.

Ходила взад-вперед, считая шаги.

Прислушивалась к себе. К тишине. К тому, что могло быть за стенами.

Свет свечей жег глаза, как соль. Их стало трудно держать открытыми, но сон не приходил.

Она не спала. Не в ту ночь.

Даже не задремала.

Когда тонкие стрелки часов, появившихся в комнате вместе с другими необходимыми для жизни предметами, замерли на трех, она подошла к двери в последний раз. Ткнулась в нее лбом.

— Пожалуйста, — выдохнула едва слышно.

И тут же прикусила губы, словно запоздало раскаялась в своей слабости.

Она снова опустилась на пол, обняв колени, уставилась в темноту.

Как просто, как стремительно можно, оказывается, сойти с ума. Спасительное утро никак не наступало.

Свет не менялся за плотной тканью штор. Свечи не догорали. Время застыло, вязкое, как кровь, липкое, как мед, вечное, как древнее проклятие, запечатанное в стенах этого дома.

Аделин не сразу поняла, что пугает ее больше всего: не сама тьма, но вечность, сокрытая в ней.

Будто ночь отреклась от любого движения.

Будто замок, впустив ее, рассек нити, прежде связывавшие девушку с внешним миром.

Аделин лежала на постели, не двигаясь. Тело ныло, как после долгого бега, глаза жгло от бессонницы, а под сердцем шевелилась серая царапающая душу паника, которой она не позволяла вырваться наружу.

«Может, я умерла? — мелькнуло однажды. — Может, он просто забрал мою душу, и теперь я здесь навеки?»

Это казалось быстрой и справедливой карой за то, что она совершила.

«Вот он, ад, — размышляла Аделин, свернувшись на постели, как дитя, глядя в недвижимую темноту. — Не огонь и не крики. Безмолвие. Бесконечная ночь. Одиночество. Память».

Отец тоже был частью этого ада, не желая отпускать дочь из оков ужаса.

Она резко села, сжав виски ладонями, словно пытаясь удержать мысли внутри.

«Господи. Только бы не думать».

Но он снова был здесь.

В ее голове, в тенях на стенах.

В полутонах, которыми говорил Грей.

В самом дыхании замка, сомкнувшегося вокруг нее, как изощренная клетка, не с грубыми решетками, а с шелком и камнем, с шепотом и темнотой.

«Он был чудовищем, — сказала себе Аделин. — Он получил то, что заслужил. Это не кара. Это… это…»

Но слов не было. Только пустота.

Она лишь хотела одного: чтобы пришло утро.

Но утро не спешило. А ночь, казалось, сгущалась за окнами, тянулась во времени с издевкой, с медленным удовольствием.

Когда Аделин почти смирилась — с замком, с тьмой, с безмолвием — за дверью раздался звук.

Скрип. Тонкий, неторопливый. Почти вкрадчивый.

Девушка замерла.

Сердце содрогнулось от болезненного облегчения, слишком резкого, чтобы быть радостью.

Она поднялась. Подошла к двери босиком, как к краю чего-то неведомого.

И прежде чем коснуться ручки, услышала голос:

— Могу ли я войти?

Он. Его голос. Все такой же ровный, такой же непроницаемый, как поверхность озера под луной.

— Вы заперли меня, — произнесла она холодно, не отворяя.

— Я предоставил вам отдых, — отозвался он с едва уловимой ноткой сожаления. — Но если это показалось жестоким, прошу прощения.

Она распахнула дверь резко, будто наносила удар.

Перед ней стоял Гидеон.

Безукоризненно одетый. Ни одной складки на темном сюртуке. Ледяная безупречность. Его взгляд задержался на ее лице чуть дольше, чем того требовал этикет или банальное приличие.

— Завтрак ждет вас, — сказал он. — Или нечто, что может именоваться завтраком в том времени, которое вы зовете утром.

— Которое не наступает, — с горечью отозвалась она.

— Иногда время упрямо, — ответил он, склоняя голову. — Особенно здесь. Но сегодня оно вновь повинуется порядку. Быть может, благодаря вам.

Он отступил, приглашая ее выйти.

— Желаете, чтобы я составил вам компанию? Или предпочтете одиночество?

Аделин выпрямилась. С его появлением вернулись силы и ее природное упрямство.

— Сегодня я предпочту ответы.

— Тогда, — с легкой полуулыбкой сказал он, — вам следует подкрепиться. Отголоски пережитой ночи редко бывают безвредны на голодный желудок.

Он протянул руку на этот раз не как приговор, а как приглашение равной себе.

Они шли молча. Коридоры тонули в тени, и каждый шаг отдавался в камне глухим эхом: будто стены, ковры, сама память замка впитывали звук, как кровь растворяла в себе вино.

Аделин почти не чувствовала усталости. Но тело дрожало: от напряжения, от злости, от слишком долгого заточения.

И все же в голосе ее не было дрожи, когда они вошли в ту самую роскошную столовую.

Хотя сегодня все выглядело немного проще.

Один кувшин с теплым чаем. Фарфоровые тарелки с фруктами и свежей выпечкой. Серебро — безупречно чистое, будто не знало времени.

И свечи, все те же, все так же горящие, словно насмешка над бессилием солнца и времени.

Она села. Он — напротив.

И будто бы не было ни ночи, ни молчания, ни замков на дверях.

— Чего вы хотите? — спросил Гидеон, ровно, почти лениво, как если бы в их беседе не затаилась бездна.

Аделин встретила его взгляд. Долго. Не мигая.

А потом ответила:

— Свободы.

Он не перебил. Лишь слушал, слишком внимательно, чтобы быть просто вежливым.

— Свободы говорить, — сказала она, — и не быть прерванной. Делать и не просить разрешения. Свободы жить по своим законам, а не по тем, что сочинили мужчины: отец, брат… общество. Я не хочу прятать свое имя. Не хочу бояться. Не хочу принадлежать. И уж точно не хочу быть той, кто вечно ждет позволения дышать.

Она замолчала. Сердце билось в груди так, будто за окном началась гроза.

Гидеон откинулся на спинку кресла. Его глаза потемнели. Не от гнева, но от чего-то, что было намного глубже любых человеческих эмоций.

— Большое желание, — произнес он негромко. — И опасное.

— Я знаю, — прошептала девушка.

— Тогда скажите мне, Аделин Моррис… — он чуть склонил голову, как древний судья, — чем вы готовы за него заплатить?

Мужчина не угрожал и не насмехался, просто спрашивал, словно оценивал, стоит ли она своей цены.

Но под его словами таилась иная истина: свобода — не образ. Она требует платы. И, быть может, не единожды.

Аделин колебалась.

Тишина между ними натянулась, как струна. И казалось, стоит сказать хоть слово — она лопнет.

Но девушка все же сказала:

— Всем.

Голос сорвался. Хрипловатый, почти мужской, если бы не дрожь в конце, такая живая, такая смертная.

— Я готова отдать все, — увереннее повторила она. — Потому что у меня больше ничего нет. Ни дома. Ни будущего. Ни веры в то, что завтра не будет отражением вчера.

Гидеон не двинулся, но в его взгляде мелькнул огонь. Промелькнул — и тут же исчез.

— Ложь, — сказал он. Холодно, медленно. — У вас есть гордость. Есть жизнь. Есть душа.

— А вы ее хотите? — бросила Аделин с вызовом.

— Я хочу знать цену. Прежде чем назвать свою.

Он поднялся, медленно обошел стол, остановился рядом. Тень от его фигуры падала на ее кожу и ощущалась почти как лучи солнца. Только это было, скорее, свечение луны.

— Я могу даровать тебе свободу, Аделин, — сказал он тихо. — Не ее подобие. Саму ее суть.

Она подняла голову. Мужчина смотрел на нее свысока, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сострадания. Только нечто древнее, пока еще таящееся в глубине взгляда.

Нечто, что не имело ни начала, ни конца.

— Я могу вырвать тебя из времени, — продолжил Гидеон, — из памяти, из страха и всех условностей, что держат тебя на коленях. Ты станешь той, кто не склоняется больше ни перед чьими законами, кроме собственных.

Он наклонился ближе. Его голос стал тише, обволакивающим, почти ласковым, как яд, скрытый в сладком вине, ласкающем губы.

— Но ты перестанешь быть собой.

Аделин не сразу поняла. Только смотрела: настороженно и выжидающе.

— Ты станешь кем-то иным.

— Монстром? — прошептала она.

— Возможно, — он чуть улыбнулся. — Или просто женщиной, свободной в мире, где за свободу не платят монетой.

Она резко встала, стул заскрипел, словно не желая отпускать ее тело.

— А если я готова? Даже зная это?

Гидеон смотрел на нее долго. Словно не слова ее слышал, а нечто спрятанное, неуловимое для уха человека: движение крови, шелесть тени будущего, шепот пережитого прошлого.

— Тогда ты должна увидеть, что скрывается за этой свободой. И кем нужно стать, чтобы владеть ею по праву.

— Покажи, — нетерпеливо бросила девушка.

— Я покажу.

Гидеон протянул руку. В этом движении не было ни власти, ни нажима, только странная простота, как если бы выбор был не угрозой, а откровением.

Аделин вложила ладонь в его, и свет в зале дрогнул. Словно еще спокойный воздух перед бурей сделал последний вдох.

Он шел молча, не торопясь, не ведя ее за собой, и все же Аделин знала: он ведет. Все-таки не пленницу и не гостью, а ту, что уже выбрала смерть вместо жизни, даже если еще не сказала вслух.

Они миновали ее прежнюю комнату, и Аделин не узнала ее. Коридор был бесконечен, как сон, и все двери — одинаковы. Каждая могла оказаться ловушкой или убежищем.

Они остановились перед перед очередной дверью из массивного темного дерева с коваными узорами, ожившими в полумраке. На поверхности виднелись еле заметные шрамы времени.

Гидеон распахнул ее легко, как если бы дерево само подчинялось его воле.

Аделин застыла на пороге.

Комната оказалась пугающе прекрасна.

Потолок с облупившейся лепниной и копотью веков выглядел роскошно несмотря ни на что. Портьеры дополняли пространство цвета выдержанного вина. Тяжелая резная мебель, кресла, столик у камина — все смотрелось гармонично и продуманно.

И кровать: слишком большая, слишком старинная, слишком сказочная и, явно, очень мягкая, чтобы быть реальной.

От идеально расправленных покрывал веяло запретом и обещанием.

Гидеон не смотрел на свою спутницу, но чувствовал ее колебание, сам воздух дрогнул между ними.

— Здесь ты останешься, — произнес он, — если примешь мое предложение.

— Почему не в моей комнате?

— Потому что эта станет твоей. С той самой минуты, когда ты выберешь ее, когда станешь достойна всего, что сможешь взять сама.

Он повернулся. Полумрак скрывал черты, но взгляд его пылал сквозь тень.

— Я не стану уговаривать. Ты можешь отказаться. Даже, возможно, я позволю уйти и остаться той, кем была.

— А если я больше не хочу оставаться собой? — прошептала девушка.

Он приблизился к ней плавно, бесшумно, как наступившая после короткого зимнего дня ночь.

— Тогда тебе следует понять, во что превращается желание, когда оно становится судьбой.

— А если я передумаю?

Он осторожно взял ее за руку, пытаясь ощутить поток крови.

— На время останешься со мной. Пока я не поверю, что ты говоришь правду, — его голос был почти невыносимо близок. Губы коснулись воздуха у ее уха, не касаясь кожи, и все же Аделин почувствовала это прикосновение. — А мне трудно верить кому-то.

Она стояла, сжав пальцы в кулаки. Сердце било тревогу, ударялось о ребра глухо и тяжело. Похоже, оно уже знало: сейчас все изменится.

Именно здесь. В этой комнате, где запах старого дерева смешивался с шелком портьер и вечной прохладой камня, живущей в стенах.

Гидеон закрыл за ними дверь.

— Разденься, — сказал он слишком тихо, без даже легчайшего нажима. Но в этом звучало не предложение, а приговор, суровый и неотменяемый.

Аделин не двинулась.

— Что? — голос ее сорвался, хрипло, едва слышно.

Он подошел ближе. Не касаясь, не угрожая, и все же каждое его слово отзывалось в ее теле прикосновением холодной ладони к разогретой коже.

— Ты хочешь большего, — напомнил он. — Ты сказала это сама.

— Я не… — она начала и тут же осеклась.

Она знала, чего он хочет и одновременно терялась в догадках. Сердцем понимала и принимала, разумом отказывалась верить.

— Это часть сделки?

Он склонил голову, разглядывая ее с тем вниманием, с каким ученые препарируют истину. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах сгущалась тьма. Они стали омутом, затягивающем все живое.

— Это — начало.

Она сделала шаг назад — и уперлась в дверь. Холод дерева ударил в лопатки, как предостережение: возврата не будет.

— Я не думала, что плата будет такой…

— Какой? — он шагнул ближе. — Простой? Жестокой? Или справедливой?

— Вы… вы сказали, что не будете…

— Я не буду, — перебил он. Голос его остался тихим, но под ним звучала жесткая нота, как треск сухой ветви. — Я не твой отец, Аделин. Я не возьму.

— Тогда зачем?

Он остановился теперь совсем рядом: их разделяли лишь дюймы, и воздух между ними дрожал.

— Потому что если ты жаждешь власти, свободы, подлинной жизни — ты должна быть готова отдать все. Без остатка. Без щитов. Без одежды. Без страха. Я не возьму, потому что ты отдашь это сама.

— Это…

— Это ритуал. Не постель. Не разврат. Пока. Это — переход. Доверие ко мне. Твоя жертва. Ты хочешь ступить в иной мир, но он не примет тебя в лохмотьях прошлого.

Аделин сглотнула. Повернула голову, будто ища выход. Но взгляд сам вернулся к мужчине, как тень возвращается к телу.

— Я не уверена, что смогу…

— Тогда ты не готова, — отозвался Гидеон. Повернулся к окну, как будто отпустил ее.

Но голос его остался висеть в комнате напоминанием. — Если решишься, я буду ждать. Ты одна знаешь, когда все начнется.

Он стоял у окна, молча, будто забыл о ней. Или — как в древней легенде — дал выбор, от которого нельзя убежать, не потеряв себя.

И вдруг в Аделин вспыхнуло нечто странное. Страх и ясность. Осознание, что если она уйдет, то вернется туда, где ее уже продали, предали, использовали.

А здесь впервые выбор дали именно ей.

— Подождите, — сказала девушка. Голос прозвучал неуверенно, но в нем было то, что заинтересовало Гидеона.

Аделин сделала вдох. Пальцы дрожали как в лихорадке. Сердце грохотало с каждой секундой громче. Она коснулась пуговиц на вороте платья.

— Я… согласна, — произнесла девушка, не поднимая глаз, будто избегая взгляда, который мог бы сделать момент невыносимо реальным. — Если я действительно значу хоть что-то для этого мира, если могу его изменить, то пусть все начнется сейчас. Даже если за это придется заплатить всем.

Она обращалась к Гидеону, но даже в больше степени говорила сама себе. Слова были якорем в зыбком море сомнений. Без них она бы уже развернулась, отступила в темноту, вернулась бы обратно, туда, где боль была привычна, а одиночество становилось укрытием.

Гидеон не двинулся сразу. Он приблизился медленно, с безмолвной решимостью хищника, который уже знает: жертва не убежит. Но в его взгляде не было голода, лишь внимание — такое пристальное, что тоже казалось прикосновением.

— До конца? — спросил он, и в голосе прозвучала странная, горькая нежность.

Аделин кивнула, соглашаясь:

— До конца.

Он подошел вплотную. Его пальцы — длинные, прохладные — сомкнулись на ее руке и подняли ее ладонь к губам. Этот поцелуй стал частью их маленького обрада.

Внутри нее что-то дрогнуло, девушка потеряла эмоциональное равновесие, будто земля зашевелилась под ногами, и Аделин уже не стояла на той неподвижной почве жизни, к которой привыкла.

Гидеон поднял на нее глаза. В этом взгляде было слишком многое: испытание, принятие, запрет и власть. От него хотелось сбежать и к нему хотелось склониться, как к источнику света в вечной ночи.

— Идем, — сказал он негромко.

Он повел ее за собой, обратно в полумрак, где коридор будто становился местом торжественного шествия, а воздух искрился предвестием перемен. За новой дверью скрывалась комната, почти пустая, как гробница, но в центре вместо гроба возвышалось зеркало.

Оно было огромное — от пола до потолка — в раме цвета запекшейся крови, со следами времени, и чем-то живым, пульсирующим в глубине стекла.

Гидеон остановился и сделал шаг в сторону.

— Вот оно, — произнес он, не глядя на нее. — Вот плата.

Аделин посмотрела на свое отражение, но оно оказалось непривычным. Зыбким, будто глубже, чем толщина стекло. Отражение само дышало, помня что-то такое, чего она давно не вспоминала.

— Что вы имеете в виду?

— Это — то, что ты можешь отдать. Не тело. Не кровь. Не душу. Но то, что привязывает тебя к прошлому. То, что удерживает слабость, страх и сомнения, — он указал на зеркало, — отражение. Ты отдашь свое отражение

Аделин сделала шаг ближе, вглядываясь в мутную поверхность: напротив стояла она, но уже не была собой. Взгляд чуть тяжелее, губы — строже, осанка — горделивая, будто совсем другой женщины.

— Отражение?

— Оно больше, чем ты думаешь, — ответил Гидеон. — Оно помнит все. Оно знает, кем ты была и кем могла бы стать. И если ты отдашь его, ты останешься в этом мире, но навсегда изменишься.

— А оно? Что станет с ним?

— Оно будет заперто здесь, под покровом ночи. Будет своей жизнью, как тень твоей.

— Навсегда?

— До тех пор, пока не умрешь.

Тишина повисла между ними, как пыль, медленно оседающая на стекло. Аделин смотрела на себя и вдруг поняла: отражение не мираж. Оно слышало их разговор и ждало ее решения.

— Это… меньше, чем жизнь, — сказала она наконец. — Но больше, чем я думала.

Гидеон кивнул:

— Такова плата.

Аделин всматривалась в свое отражение, которое, казалось, дрожало не как поверхность воды, а словно грань между двумя мирами, отделяющая ее от чего-то глубинного и затаившего дыхание; словно она стояла на самом краю бездны, и этот край хранил в себе тайну. Внезапно внутри нее поднялось странное и тревожное беспокойство: нечто не сходилось, не укладывалось в привычные рамки. Медленно, почти робко, она перевела взгляд в сторону, туда, где по идее должен был стоять Гидеон.

В отражении за ее спиной было пусто.

Зеркало отражало комнату в деталях: высокие сводчатые потолки, потухший камин и темный полумрак, но не хозяина замка. На той стороне его не было.

Девушка резко обернулась и увидела, что он все так же стоит у стены, погруженный в полумрак, неподвижный, словно давно обитавшая в этом доме тень, что теперь внимательно наблюдала за ней.

— Почему… — ее голос срывался, вырываясь тихим выдохом.

Он слегка склонил голову и произнес эти слова мягко, почти ласково, но в каждом звуке ощущалось глубокое знание:

— Это уже ответ на твой вопрос.

Он сделал шаг вперед, но не тот, что мог бы испугать, наоборот, почти сдержанный и уважительный, словно давая ей пространство для отступления или же возможность принять окончательное решение.

— Ты видишь это и все равно остаешься.

Аделин сжала пальцы, дрожа от неопределенности:

— Значит, это не просто игра.

— Нет, — его голос стал еще тише, — все, что я обещаю, истинно, но и цена будет соответствующей.

Он показал рукой в сторону зеркала.

— Последний раз. Ты можешь отказаться, уйти и никогда не возвращаться к этому вопросу, — он замолчал, словно давая словам заполнить комнату от стены до стены.

— Но если останешься, если скажешь «да», с этого самого мгновения все изменится, и ты сама изменишься.

Подойдя к двери, он распахнул ее, приглашая жестом, словно открывал не просто проход, а ворота в новую судьбу.

— Возвращайся в свою прежнюю комнату, — сказал он с особым акцентом на слове «прежнюю», будто уже знал, что прежней она вскоре не будет. — Подумай. Я не тороплю. Не сегодня. Но помни: есть выборы, которые нельзя отменить, и даже если ты еще не до конца осознаешь, чего хочешь, сделать шаг назад уже невозможно.

Он не стал провожать девушку взглядом, но когда Аделин ступила в коридор, ей показалось, что комната, оставленная позади, погрузилась в еще более густой и холодный мрак.

Спальня, куда она вернулась, оказалась теперь другой: полупустой, чужой, лишенной тепла. И она сама ощущала себя чужой в этом пространстве, словно чары, что были наложены, не спали, а лишь становились глубже и крепче, тянули к Гидеону, не давали ей покоя в его отсутствие.

Все вокруг казалось слишком осязаемым, чтобы быть сном, и одновременно слишком безумным, чтобы быть правдой: холод каменного пола, гладкая ткань покрывала, проступающая под пальцами, и собственное отражение, все еще оставшееся там, за зеркалом, будто давно потерянный двойник, с глазами, смотревшими слишком близко, слишком внимательно, слишком честно. Хотело ли оно, чтобы Аделин его отпустила? Или хотела остаться частью ее жизни?

Аделин не стала одеваться, потому что одежда была бы возвращением к прежнему, к той девушке из маленького дома, с матерью, раздражающе рыдающей в углу, и братом, сжимающим кулаки в агрессивной тишине; к той, что пряталась в дневниках, написанных под чужим именем. Сейчас же она стояла на границе, не сделав осознанного выбора, она уже почти переступила черту.

Ее тело казалось не своим, словно кто-то другой медленно двинулся к кровати, скользнул под прохладное одеяло, лег, затаив дыхание. Пульс бился медленно, ровно, странно ритмично, словно вода под тонким льдом. Веки опустились.

Сон пришел почти мгновенно, как будто знал, что его ждут, но не принес ни кошмаров, ни сновидений, лишь ощущение медленного падения, почти полета, без страха и без конца.

И чувство чужого присутствия где-то рядом, не касающегося, но внимательно наблюдающего.