Три испытания

Глава 11

Джуд присаживается рядом со мной на кровать, словно ему надоело сидеть на неудобной мебели и вытягивать шею, чтобы смотреть телевизор, обзор на экран которого открывается только с кровати.

Мебель, кстати, прикручена к полу. Довольно странное заведение, если вам интересно мое мнение. И Джуд говорит, что нам не разрешается тут быть, потому что это важное место встреч для многих стражей поверхности, которых называют модным термином — жнецы.

Он старается не прикасаться ко мне, что неудивительно. Особенно с тех пор, как я перестала быть призраком и несколько часов назад отправилась на поиски пульта дистанционного управления.

Уже почти рассвет следующего дня, а Лейк все еще не появилась.

— Она, должно быть, знает, что я здесь, — говорю, когда свет начинает пробиваться сквозь занавески.

Вчера вечером мы пропустили шикарную вечеринку. На улицах было шумно, и мне очень хотелось присоединиться к веселящимся, но Лейк — очень надоедливая девчонка, которая считает, что только ее время имеет значение. Эгоистичное отродье, если хотите знать мое мнение.

И нет, я не мелочная.

— Нет, только Ламар и Люцифер могли почувствовать твое присутствие. Ламар связан с духами, что является частью его силы. Возможно, именно поэтому он почувствовал тебя, в отличие от порождений ада. А Люцифер — это Люцифер. Я бы встревожился, если бы он не мог тебя почувствовать, особенно в аду.

— Но только когда я была достаточно близко к нему, чтобы дотронуться, — решаю указать я на этот факт.

Он поджал губы.

После этого комментария снова воцаряется тишина и нетерпеливое ожидание.

Мы смотрим сериал «Друзья» так, словно оба не ждем, когда его отправит в ад знакомая, но не хочет посвящать меня в подробности, потому что он, очевидно, более предан ей, чем мне.

С другой стороны, я, по крайней мере, знаю, что она существует. Она же понятия не имеет обо мне. Даже Джуд стал оберегать этот секрет. Так что это значит, что я выигрываю. Знаете, это если бы я участвовала в соревновании с ней или что-то в этом роде.

Мои мысли возвращаются к теориям, которые я молча прорабатывала в течение последних нескольких часов, когда мы оба устали от завуалированных оскорблений.

— Я думаю, что Кай — это Чума. То, что он сделал с теми двумя охранниками, было похоже на то, будто он отравил их ядом. Но это могла быть и болезнь, — наугад заявляю я, заставляя его снова стонать.

— В прошлый раз Четыре всадника были убиты столетия назад во время столкновения двух королевств.

— Кто тебе это сказал?

Он бросает на меня бесстрастный взгляд.

— Многие люди, включая Лейк. Как я и сказал, это был первый очевидный ответ.

— Я не доверяю Лейк.

— Ты не знаешь ее. В любом случае, это нарушило значительный баланс сил, хотя подробности о том, почему они были убиты, туманны. Но, если по какой-то случайности все это окажется неточным, и каким-то чудом мы окажемся той самой особой четверкой, обладающей подобной силой, нас примут в ад. На самом деле, они бы даже затащили нас туда, если бы заподозрили подобное, потому что наше присутствие на поверхности так долго нарушило бы равновесие. На самом деле, на их месте мы бы уже нарушили баланс.

— Баланс, баланс, баланс, — произношу я с разочарованным вздохом. — Я начинаю ненавидеть это слово.

— Привыкай к нему. Это все, что мы постоянно пытаемся делать: сохранять баланс. Обе стороны, каких бы разных мнений они ни были, сходятся в одном — в важности баланса. Добро должно быть уравнено злом, иначе мир слишком быстро станет коррумпированным и наступит ад.

— Разве дьявол не хотел бы этого? — уточняю я.

— Черт возьми, нет. — Он смотрит на меня как на полную идиотку. — Наступил бы конец света, если бы в мире не осталось ничего хорошего.

— Почему? — спрашиваю я, придвигаясь ближе, словно отчаянно пытаясь узнать.

— Потому что без баланса не существует понятий «добро» и «зло». Свобода воли теряет всякий смысл, как и два королевства.

— В этом нет смысла, — ворчу я.

Он быстро встает и идет за старинными весами с двумя маленькими чашечками на каждом конце.

Он ставит их на стол в центре комнаты, и я подхожу к краю кровати, больше не обращая внимания на телевизор, пока он кладет по несколько свинцовых шариков на каждую чашечку весов.

— Идеальный баланс существует для каждого, кто может быть у руля. У тебя есть точное количество нравственности и безнравственности, — объясняет он, кладя свинцовый шарик на каждую из чашечек.

Весы остаются идеально сбалансированными, когда он отводит руку назад.

— Как вы, ребята, и сказали Люциферу, — говоря я, хмурясь. — Похоже, он был этим удивлен.

— Потому что он чувствует нашу нечистую неуравновешенность, хотя наши души целы, и это противоречит законам равновесия, — отвечает он мне, хотя в этом нет ни капли смысла. — Многие из нас уравновешены, иначе мы не смогли бы быть на вершине. Самые сильные из уравновешенных обычно становятся королевскими сопровождающими.

Он добавляет дополнительный шарик на одну чашу весов, склоняя ее на свою сторону.

— А те, у кого дисбаланс чистоты или скверны, поднимаются или опускаются, чтобы сохранить поверхностный баланс, — продолжает он.

— Дай понятие чистоты и скверны, — прошу я.

— Нечистые мысли, эмоции, побуждения... это скверна. Сострадание, верность... подобные вещи — это чистота, — рассеянно говорит он, прежде чем продолжить. — У людей есть как что-то гораздо более чистое, чем у других, так и гораздо более нечистое, чем у других. Именно их действия и реакции определяют баланс наверху, но нечистый баланс одного из нас, находящихся наверху, оказал бы слишком сильное темное влияние, непреднамеренно повлияв на свободную волю.

— Было бы то же самое, если бы наверху прогуливался добрый ангел? — размышляю я.

— Они следуют правилам лучше, чем мы, так что я не знаю, — отвечает он.

Я фыркаю, и его губы подергиваются. В некотором роде приятно, что он просто говорит и объясняет все, не глядя на меня, как будто я ищу способ использовать это против него.

— Такие люди, как Лейк, балансируют между чистотой и скверной и могут быть в топе. Многие так и делают. Но мы — загадка, — продолжает он.

— Потому что вы — Четыре Всадника, но у вас есть души, которые не дают вам потерять равновесие. Я думала, что у всех существ есть души.

Он разочарованно вздыхает.

— Души выбирают новую форму. Мы остались в своем первозданном виде. Наша душа по-прежнему смертна, но обладает бессмертными свойствами и окутана неестественным бессмертным телом. Она уравновешивает себя сама с нашей скверной, — быстро добавляет он. — Но мы не гребаные Четыре Всадника.

— Голод — это Гейдж. Я видела, что он сделал с тем жуком. Он словно осушал насекомое до тех пор, пока жук не сморщился от голода, — продолжаю я, ничуть не смущаясь.

Он поднимает взгляд от весов, нахмурив брови.

— Почему ты сказала именно это? — спрашивает он, явно заинтригованный.

— Когда кто-то испытывает голод, он начинает поедать себя изнутри. Очевидно, что жук именно так и поступил, отсюда и сморщивание. Я думаю, это очевидно.

Он начинает говорить, но я продолжаю.

— Иезекииль — это Война, что довольно удивительно. Он не создает хаос. Хаос заставил бы всех бежать сломя голову, создавая случайные события. Война — это простая идея уничтожить противника любой ценой. Иезекииль просто запутал их, представив, кто такая оппозиция, и спровоцировал гражданскую войну на пустом месте.

Он подходит ближе, наклоняя голову.

— И, как я уже говорила, ты определенно Смерть. Смерть может прийти в любой момент. Тебе не нужно копье, чтобы кого-то убить, потому что ты сама Смерть.

Он моргает и медленно качает головой.

— Голод. Никто никогда и предположить не мог, что сила Гейджа — в голоде. Он истощает все.

— Он морит людей голодом и обезвоживает их, — поправляю я.

— Сила Голода заключалась в том, что он уничтожал землю вредителями и тому подобным, — пренебрежительно говорит он мне.

— Потому что он лишил землю питательных веществ и морил голодом, пока не уничтожил все, чтобы выжить самому и не делиться ресурсами, — продолжаю я. — Земля такая же живая, как ты или я. Вполне логично, что он мог так поступить с ней в той же мере, что и с любым живым существом.

Он указывает на меня пальцем.

— Твоя способность обосновывать свою точку зрения с помощью извращенных теорий и недоказанных гипотез, что делает тебя невыносимой для понимания. Ты заставляешь меня думать, что вещи, которые я знаю, невозможны. Четыре всадника мертвы. С этим согласны все.

— Тогда зачем уделять четверкам так много внимания? — задаю я вопрос, приподнимая бровь. — Почему бы просто не оставить тебя навсегда запертым в аду, если Люцифер действительно хочет твоей смерти? К чему вся эта театральность для такого могущественного человека?

Его руки сжимаются в кулаки, но, прежде чем он успевает ответить, я слышу, как открывается дверь. Мгновенно превращаюсь в призрака, как раз в тот момент, когда в комнату входит очень знакомая брюнетка, и ее улыбка расплывается, когда она видит Джуда.

Зависть, которую я никогда раньше не испытывала, пронзает меня с такой силой, что желчь почти подступает к моему призрачному горлу, когда он искренне улыбается ей в ответ.

Это не потому, что он улыбается ей.

Это потому, что я узнаю эту девушку.

— Два года назад вы вчетвером делили ее, — говорю я, прерывисто дыша, когда Джуд подходит, чтобы обнять ее прямо у меня на глазах, будто она не более чем старая подруга.

Он игнорирует меня, девушку, которой на самом деле не существует, а та, к которой они прикасались раньше, смеется и отстраняется, приветствуя его.

Я помню, как она целовала их всех, смаковала их с такой фамильярностью, которой я не могла бы даже понять. Большинство других девушек всегда казались им чужими, но ей было так же комфортно с ними, как и им с ней.

Теперь я понимаю почему.

Они не раз делили ее с кем-то.

Я только что побывала на встрече выпускников.

Отступая назад, я наблюдаю, как ее ладонь легко и непринужденно скользит по его руке. Джуд откашливается и отстраняется от ее прикосновения, а я оцепенело смотрю на происходящее.

— Я действительно не доверяю ей сейчас, — говорю я ему, пытаясь скрыть тот факт, что мои чувства все еще могут быть задеты.

Восхищение, а не жалость — моя новая цель, помнишь? Я ничего не добьюсь, если буду держать язык за зубами.

Она подходит к весам, улыбаясь ему.

— Играешь со свинцовыми шариками, Джуд? Я с трудом представляла тебя бездельником, зная тебя так долго.

— Ты не появлялась дольше обычного, — небрежно говорит он ей, присаживаясь на край кровати рядом со мной.

Я? Я стараюсь не показывать виду, что дуюсь. Ревность — сильная эмоция. Я буквально хочу убить эту девушку. Тогда у меня не было бы с ней проблем. Я имею в виду, конечно, я ревновала, даже пыталась завладеть ею, как я делала со многими из них, особенно с ней.

Казалось, она была единственной, кто им действительно нравился. Эта Лейк была кокетливой и веселой, совсем не робкой и не опасалась разврата, которым они ее осыпали.

И самой красивой.

Теперь она входит сюда и заставляет саму Смерть улыбаться, будто это простая задача.

Она оглядывается по сторонам, словно что-то ищет. Все, что она делает, теперь подозрительно, потому что я просто ищу повод, чтобы убить ее.

— Теперь я понимаю, почему ты заставил меня пообещать вести себя хорошо, — сухо заявляю я.

Губы Джуда дергаются, когда она снова поворачивается к нему лицом.

— Я ждала твоих братьев. Может, я и не смогу провести вас всех, но предполагала, что это будет небольшая сделка за тот смертельный риск, на который я иду ради вас четверых, — говорит она, ухмыляясь, прежде чем подмигнуть.

— Мне придется убить ее, — говорю я со вздохом, затем напрягаюсь, понимая, что произнесла это вслух.

Джуд прочищает горло, его юмор улетучивается.

— Прекрасно. Я не стану ее убивать.

«В твоем присутствии», — мысленно добавляю я, решив, что действительно умею вести переговоры. Мне кажется, это честная сделка. Нет необходимости заручаться его поддержкой в этом вопросе.

— Мои братья остались дома. Душевные разрывы становятся все сильнее, и сейчас у нас самая высокая концентрация разрывов.

Он говорит ей об этом с легкостью, хотя я впервые слышу такую пикантную информацию. Еще одна причина убить ее. Из-за нее у меня возникает ощущение угрозы, а мне это чувство не особенно нравится.

«Заплатили бы они ей так, как она явно хочет, чтобы ей платили, если бы они могли прийти сюда?» — задаюсь вопросом я, решив, что это очень важная информация, которую мне нужно знать, прежде чем решу, идиотка я или нет, раз считаю себя особенной.

Я действительно уйду и найду способ полностью избавиться от них, если он ответит «да». Даже если это будет просто для того, чтобы поиздеваться надо мной. Я уйду, как только верну его домой в целости и сохранности.

Те трое начали заставлять меня чувствовать, что я так же важна для них, как и они для меня, но ни словом не обмолвились об этом.

Джуд, конечно, не ответит мне, поскольку он не может разговаривать с призраком, которого не видит его гостья, без того, чтобы не заподозрить неладное. Поскольку она, похоже, такая же параноик, как и он, в вопросах доверия, это было бы плохо.

Я решаю заставить его заговорить, чтобы она ему не доверяла. Я найду способ собрать информацию. Она им не нужна.

— А они бы захотели? — спрашиваю я его снова. Он чертит буквы «н», «е», и «т» за спиной. Хм-м… Я умею читать на языке жестов? О, он говорит мне «нет»! Они бы не стали. Надеюсь, он не лжет.

Когда она подходит ближе и окидывает его взглядом, я подхожу к нему.

— Ты и без них возбужден, — говорит она, глядя вниз.

Это заставляет меня отойти, потому что так я произвожу на него впечатление.

Джуд откашливается и наклоняется вперед, скрывая заметную эрекцию, которой у него, безусловно, не должно быть с другой женщиной в комнате.

— Если я причина твоего влечения к ней, то очень скоро буду вынуждена сделать ее уродливой, — серьезно говорю я ему.

Он едва заметно качает головой. Я не уверена, что он хочет мне сказать, но, думаю, просит меня не убивать ее или говорит, что это на нее не подействует.

— Я серьезно. Я не буду тем маленьким волшебным украшением, которое предлагает тебе стояк, чтобы ты мог трахнуть другую девушку в моем присутствии.

— Я бы никогда не предал своих братьев, трахнув кого-то без них, — говорит он ей.

Мне очень не нравится, что он называет их своими братьями. Это сбивает с толку. В некотором смысле, так оно и есть. Но не в смысле кровного родства.

— Делятся только Братья Кинкейд, — говорит она со вздохом, как будто повторяет то, что слышала слишком часто. — Я хорошо это помню.

— Все четверки делятся, — пренебрежительно говорит он.

Нам придется вернуться к истории с братьями Кинкейд. Я впервые слышу о них, и, опять же, на самом деле они не братья.

Она закрывает глаза, словно наслаждаясь воспоминаниями. Мои призрачные кулаки сжимаются.

— То, что она тебя заводит, определенно делает тебя моим самым нелюбимым, — бормочу я себе под нос.

В последнее время мелочность — это новая черта моего характера.

Его взгляд устремляется на меня, его челюсть дергается, но он тут же отводит взгляд, не в силах произнести то, что он хочет сказать, с тех пор как она здесь.

Мне нравится, что я заставляю его заговорить. Мне нужно, чтобы эта сирена ушла, пока она не спела свою песню и я окончательно его не потеряла.

— У вас четверых не могут быть одинаковые фамилии, если вы родились в разных семьях. Даже я не могу узнать ваши фамилии. Так почему же она называет вас братьями Кинкейд? — размышляю вслух.

— Лейк, мы попадем в ад или нет? Время сейчас очень дорого, а я слишком долго был в разлуке со своими братьями. Ты знаешь, как работают четырехсторонние связи, — напоминает он ей.

Не знаю, почему у меня сводит живот, но на этот раз это не зависть.

Я оглядываюсь на нее, когда она открывает глаза, и она одаривает его легкой сочувственной улыбкой.

— Тебе больно из-за их присутствия. Извини. Я действительно ожидала, что они будут здесь, с тобой, иначе не заставила бы тебя ждать так долго. Правда в том, что я пыталась закончить свое последнее задание, и это главная причина, по которой я так опоздала.

Он склоняет голову набок.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, вставая. Она отступает на шаг, потирая переносицу.

— Эта выбраковка пугает всех. Люцифер еще не прекратил ее. Сегодня утром было убито еще сорок сопровождающих. Он не хочет ничего, кроме искренней преданности, и ты знаешь, на какой я стороне, если готова нарушить правила, чтобы подчинить тебя, — говорит она, грустно улыбаясь ему.

— Ты думаешь, что будешь в отбраковке? — спрашивает он с беспокойством в голосе.

Снова эта проклятая зависть.

— Все участники испытаний выжили, за исключением тех двоих, которых убили ты и твои братья, — говорит она ему.

— Все выжили в тех испытаниях? — недоверчиво спрашивает он.

Она кивает, у нее перехватывает дыхание.

— Люцифер забрал остальных перед их смертью. Они так и не преодолели ни одного препятствия. Но они были нужны ему, чтобы начать перемены. Чтобы пополнить запасы, которые он перерабатывает, потому что свободных рабочих мест, очевидно, быть не может. У каждого есть задача, которую нужно выполнить, чтобы сохранить баланс.

— Я не понимаю. Никто не выходит из испытаний, не выполнив их, — продолжает он в замешательстве.

Мне не по себе от ее слезливой улыбки.

— Боюсь, ты даже не представляешь, что вы натворили, выжив в третьем испытании. Было невозможно выполнить все задания за отведенные три дня. Даже за месяц никто не смог бы этого сделать. Я никогда им не верила. Они пытались сказать мне об этом, но я отказывалась верить, что это может быть правдой, потому что вы четверо мне действительно нравитесь.

Я подхожу ближе и наклоняю голову набок. Что, по ее мнению, с ними не так?

— Она думает о чем-то очень плохом, но не знает, что я помогала. Скажи ей, чтобы она перестала верить, что бы это ни было.

Мне не нравится, как меня сейчас волнует ее чертово мнение о нем.

В конце концов, я хочу, чтобы она ушла.

— Что происходит, Лейк? Ты знаешь, чего пытался добиться Люцифер? — спрашивает он, не рассказывая ей обо мне, хотя я даю ему разрешение.

Она кивает, затем встречается с ним взглядом. Я встаю перед ним, пытаясь рассмотреть ее поближе.

— Боюсь, что да. И мне жаль, что именно мне приходится это делать, — говорит она.

Я замечаю это слишком поздно. Она невероятно быстра. Едва успеваю увидеть блеск лезвия, прежде чем оно проходит половину моего тела. Это происходит так быстро, что я едва успеваю заметить, как она пронзает меня насквозь.

Я, даже не колеблясь, поворачиваюсь всем телом, боль пронзает меня насквозь, когда лезвие вонзается в верхнюю часть живота, рассекая позвоночник, и я выжимаю из себя все силы.

Она отлетает назад, пробивает стену и ударяется о потолок, пригвожденная к месту, но не умирает. Потому что слишком больно напрягаться, чтобы получить кислоту.

Меня подхватывают руки, прежде чем я падаю, и захлебываюсь кровью, которая, как я чувствую, булькает у меня во рту, сама по себе на вкус как кислота, когда она черными струйками стекает вниз.

У меня в ушах словно барабанная дробь. Я не слышу, что говорит Джуд, но чувствую, как его сила течет сквозь меня, а пепел разлетается по комнате.

Его глаза широко раскрыты, когда он нависает надо мной, и я вскрикиваю, когда он выдергивает из меня кинжал. Боль. От всепоглощающей, жгучей, мучительной боли я почти теряю сознание.

По моей коже бегут струйки холодного пота, я начинаю задыхаться и кашлять. Я по-прежнему почти ничего не слышу, только лишь, как он кричит в телефон.

В следующее мгновение я уже в нашем доме. Он перенес нас…

Я пытаюсь стать фантомом, надеясь, что это сможет исцелить меня, но из моего горла вырывается крик, который только усиливает боль, лишая меня возможности покинуть это умирающее тело.

Все четверо нависают надо мной, паникуют, неустанно трудятся, чтобы спасти меня. Я склоняю голову набок как раз в тот момент, когда Иезекииль разрывает на мне платье, демонстрируя доказательство того, что пути назад нет.

По мне ползут черные вены от яда на лезвии, а черная кровь сочится между пальцами Гейджа. Он нажимает сильнее, и я кричу от боли, пока он пытается остановить мое кровотечение.

— Дьявольский яд! — слышу, как кто-то кричит достаточно громко, чтобы с трудом пробиться сквозь непрерывный барабанный бой в моих ушах, который нарастает в темпе.

Эта слабая, жалкая форма, которую я так страстно желала, отравлена.

Но именно эта форма спасла их, когда призрак не смог этого сделать.

— Бегите, — говорю я им, задыхаясь. — Она... хотела... узнать... где вы... были, — с трудом выдавливаю.

Внезапно Кай кладет мою голову себе на колени. Я не слышу, что он пытается мне сказать, но вижу, как печаль уже застилает его глаза.

Я этого не переживу.

В следующее мгновение мне что-то запихивают в рот и обмазывают, но я давлюсь этим и выплевываю, когда мне кажется, что мой рот вот-вот взорвется, а голову пронзает боль.

Четыре пристальных взгляда устремляются на меня, а вены лишь сильнее вздымаются, лишая меня дыхания и заставляя биться в конвульсиях. Я даже не успела сказать им, почему отдала бы все, чтобы они были в безопасности.

Может быть, они знают.