Ты мне больше не нужна (СИ)

Глава 20

НАТАН

– За каким чёртом ты ездил к Марку? – до хруста в позвонках склоняет голову на плечо Тоха, с прищуром поглядывает на меня.

Усмехаюсь, откидываюсь на высокую спинку кресла, запрокидываю голову вверх, прикрываю глаза. Уже доложили! Лишить Чука премии? Чтобы в следующий раз языком не болтал!

– Ну и чего молчишь? – с нетерпением спрашивает друг.

Приоткрываю один глаз, кошусь на Тоху, хочется послать его куда подальше, но я сам его позвал, нужен он мне!

– Думаю, нет смысла отвечать, раз знаешь о моём визите к нашему общему знакомому, то знаешь и причину, – поддаюсь вперёд, локтями упираюсь в стол.

– Ммм, – протягивает Тоха, – значит, моя помощь больше не нужна? Сам девушке поможешь? А с чего вдруг?

Глаза друга вспыхнули огнём любопытства.

Ну конечно! Я же категорично заявил, что помогать не буду, только обменяю одну сестру на другую, а дальше пусть крутится сама! Да только услышанный скандал между Алиной и Анной изменил планы! Гадко стало от самого себя, ещё и та ночь всё так и стоит перед глазами! Помню всё в деталях, она даже не сопротивлялась! Всё вытерпела!

Тоха не унимался. Его взгляд, острый как бритва, сверлил меня, вытаскивая наружу то, что я сам ещё не до конца осознал.

– И что, один скандал с горничной перевесил все твои принципы? – он откинулся в кресле, сложив руки на груди. – Или там было что-то ещё? Что-то, что заставило тебя, Натана Царёва, полезть в это дерьмо с головой?

Я провёл рукой по лицу, чувствуя знакомую усталость в костях. Вспомнил её лицо в ту ночь. Не то, что было во время – закрытое, отстранённое. А то, что было после. Когда она стояла у окна среди осколков. Пустое и одновременно полное чего-то твёрдого, несгибаемого. И её спину, сгорбленную в простыне, когда дерзость испарилась, оставив только уязвимость.

– Она не такая, как я думал, – выдохнул я, глядя в потолок.

– О, Боже, – с фальшивым ужасом прошептал Тоха. – Только не говори, что влюбился! Помни, чья она сестра!

– Заткнись, – бросил я беззлобно. – Не влюбился. Просто… пересмотрел. Она не жертва. Вернее, жертва, но не та, что смирилась. Она… выживает. И делает это так, что становится интересно.

– Интересно? – Тоха приподнял бровь. – Натан, мы говорим о женщине, которую ты вынудил играть роль её сестры, которую ты грубо трахнул, которая живёт в твоём доме как пленница. Ты либо окончательно спятил, либо…

– Либо она представляет собой нечто большее, – перебил я его.

Тоха задумался, постукивая пальцами по подлокотнику.

– И что, этот «бунт» тебя тронул? Разжалобил?

– Нет, – покачал я головой. – Он меня заинтриговал. Я сломал её – да. Но, кажется, не до конца. Там, внутри, есть сталь. Такая же, как у её сестры, только… спрятанная глубоко. И теперь, когда всё вокруг рухнуло, эта сталь начинает проступать.

– И ты хочешь её отшлифовать? Сделать своим орудием против Арины? – Тоха уловил суть быстрее, чем я ожидал.

– Не орудием, – поправил я. – Союзником. Равноправным, в рамках возможного. У неё есть то, чего нет у нас – знание семьи изнутри. Не поверхностное, а глубокое, годами копившаяся боль, которая теперь превращается в ярость. Она ненавидит их всех. И эта ненависть… чище и опаснее, чем моя ярость на Арину.

– Опаснее? – Тоха усмехнулся. – Для кого?

– Для них, – сказал я твёрдо. – И, возможно, для меня. Но это риск, на который я готов пойти. Потому что сломленная кукла мне уже неинтересна. А вот женщина, которая поднимается из пепла, чтобы сжечь тех, кто её туда бросил… это достойный партнёр для игры.

Тоха долго смотрел на меня, а потом медленно выдохнул.

– Чёрт возьми, Натан. Ты либо гений, либо идиот. Или и то, и другое одновременно. Что ты хочешь от меня?

– Прикрыть тылы, – сказал я, вставая и подходя к окну. Город раскинулся внизу, холодный и безразличный. – Её муж и отец – не игрушки. Если они прознают ситуацию, они начнут действовать. Я думаю, они в курсе, что натворила Арина, потому и поменяли обратно сестёр. Мне нужно, чтобы ты присмотрел за ними. Особенно за Синициным. Арина с ним, он может спрятать её.

– А Алина? Ты ей доверяешь? После всего?

Я обернулся к Тохе.

– Я никому не доверяю. Но я верю в её ненависть. И в её материнский инстинкт. Она сделает всё, чтобы вернуть дочь. А для этого ей нужна не просто свобода. Ей нужна победа. И моя помощь. Это и есть наш договор.

– Красиво звучит, – проворчал Тоха, поднимаясь. – Надеюсь, она не вонзит тебе нож в спину, как её сестра. Хотя… это было бы логичным завершением этой гребаной семейной саги.

– Она не Арина, – тихо сказал я, глядя на отражение в тёмном стекле. – Она сильнее. Потому что её никто не любил. И она научилась выживать в одиночку.

Тоха кивнул и направился к выходу. У двери обернулся.

– А что с той? С Кристиной?

Я махнул рукой.

– Закрыто. Я переплатил. Она умная девочка, не полезет.

– Надеюсь, – бросил Тоха на прощание и вышел.

Я остался один. В тишине кабинета эхом отдавались наши слова. «Союзник». «Партнёр». Я сам удивился, что произнёс их. Но это было правдой.

Я подошёл к бару, налил виски, но не стал пить. Просто держал бокал в руке, ощущая холод стекла.

Возможно, Тоха прав. Возможно, я идиот. Но я устал от простых игр, от понятных противников вроде Арины. Эта… эта Алина была загадкой. Тёмным зеркалом, в которое хотелось заглянуть.

И я решил заглянуть. До самого дна. Чтобы увидеть, какое чудовище создала её семья. И сможет ли оно, это чудовище, стать моим самым опасным и ценным активом.

Я поставил бокал и достал телефон. Набрал номер Марка.

– Это Натан, начинай активную фазу, – даю зелёный свет.

Всё, совсем скоро, мои пальцы сомкнутся на тонкой шее лживой твари, что посмела посягнуть на мою жизнь.

В коттедж возвращаюсь за полночь, в доме тишина. Анна была предупреждена, чтобы не ждала меня и ложилась спать. Что делает Алина, меня не волновало до того момента, пока по лестнице не раздались тихие шаги.

Она меня не видит, я сижу у камина в глубоком кресле, с бокалом янтарной жидкости в руке.

Её шаги осторожные, словно боится быть замеченной. Она скрылась за поворотом на кухню, так и не увидев меня. Я терпеливо жду, когда она пойдёт обратно, даже руку протянул до пульта, чтобы зажечь верхний свет.

Алина появилась со стаканом воды, шла медленно, делая глоток за глотком. Когда она оказалась на середине пути, всего в пару шагов от меня, гостиную осветила яркая вспышка.

Алина вздрогнула, тихо ахнула и выронила стакан, зажмурила глаза.

Стакан упал на ковёр с глухим стуком, вода впиталась в дорогую шерсть тёмным пятном. Алина стояла, зажмурившись, одной рукой прикрываясь от внезапного света, другой инстинктивно схватившись за горловину своего халата.

– Ночные прогулки? – спокойно спросил я.

Она медленно открыла глаза, привыкая к свету. Увидев меня, не вздрогнула второй раз. В её взгляде промелькнуло что-то – не страх, а скорее усталое раздражение, быстро погашенное привычной сдержанностью.

– Я хотела воды, – тихо сказала она, опуская взгляд на разбитый стакан. – Я… уберу.

– Не стоит, – остановил я её, когда она сделала движение присесть. – Анна уберёт утром. Иди спать.

Она кивнула, но не ушла. Стояла, глядя на пятно на ковре, словно в нём был заключён какой-то ответ. Потом её взгляд скользнул по моему лицу, по бокалу в моей руке, по моей позе – расслабленной, но бдительной.

– А вы… не спите, – констатировала она. Не вопрос. Констатация.

– Размышляю, – ответил я, слегка вращая бокал, наблюдая, как жидкость переливается золотом в свете огня из камина.

– О чём? – вырвалось у неё, и она тут же, казалось, укусила себя за язык за эту несанкционированную любознательность.

Я улыбнулся. Не широко. Уголки губ чуть дрогнули.

– О противовесах. О мести. О том, что делает жертву хищником.

Она напряглась. Пальцы на горловине халата сжались чуть сильнее, костяшки побелели.

– И к каким выводам пришли?

Я поставил бокал, медленно поднялся с кресла. Она не отступила, но всё её тело замерло в ожидании. Я подошёл ближе, остановившись так, чтобы чувствовать исходящее от неё тепло. От неё пахло мылом и чем-то ещё, едва уловимым – её собственным запахом, чистым и холодным.

– К выводу, что самая сладкая месть – не та, что ты совершаешь сам. А та, которую ты позволяешь совершить тому, кого больше всего хотели сломать.

Её дыхание участилось. Глаза наполнились тем самым твёрдым блеском, который я видел у окна среди осколков.

– Расплата… приходит сама, – выдохнула она. – К тем, кто её заслужил.

– Иногда ей нужно помочь, – мягко возразил я.

Она смотрела на меня снизу вверх. В её глазах шла внутренняя борьба: гордость, ненависть, осторожность и то самое тлеющее пламя, которое я разглядел.

– Почему? – прошептала она. – Почему ты… вдруг?

– Потому что ты перестала быть просто разменной монетой, – честно сказал я. Моя рука сама собой поднялась, и я провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Кожа была прохладной и невероятно мягкой. – Потому что я увидел в тебе не жертву, а… единомышленника. Пусть и невольного.

Она закрыла глаза на секунду, словно переваривая это. Когда открыла, в них была решимость.

– Что ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты получила своё. Всё своё. Дочь. Справедливость. И чтобы те, кто отнял это у тебя, почувствовали на себе всю тяжесть твоей боли. – Моя рука переместилась к её шее, большой палец провёл по линии челюсти. – А для этого… тебе нужно стать сильнее. Нужно перестать бояться. В том числе… и меня.

Последние слова я произнёс почти шёпотом, наклоняясь так близко, что наши дыхания смешались. Она чувствовала исходящую от меня угрозу, желание, силу – всё в одном клубке. И вместо того чтобы отшатнуться, она сделала едва заметное движение навстречу.

Это было всё, что мне было нужно. Признание. Не словесное, а телесное. Принятие новых правил игры.

Я наклонился дальше и прижал губы к её губам. Нежно, вопреки всему, что было между нами. Она замерла на долю секунды, а потом её губы дрогнули и ответили. Сначала неуверенно, почти неощутимо. Потом – с нарастающей яростью и отчаянием, в котором было столько же ненависти, сколько и голода. Её руки поднялись и вцепились в полы моего пиджака, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе.

Это был поцелуй-битва. Поцелуй-договор. В нём не было ни капли прежней покорности. Была встреча двух ран, двух яростей, двух одиночеств, нашедших на мгновение друг в друге точку опоры.

Когда мы наконец разорвали контакт, она тяжело дышала, её глаза блестели в свете камина.

– Это… часть помощи? – срывающимся голосом спросила она.

Я улыбнулся по-настоящему, впервые за долгое время ощущая нечто вроде азарта.

– Нет, – сказал я, беря её за руку и ведя к лестнице, вверх, в полумрак. – Это… прелюдия. К новой игре. Где мы оба – игроки. А не фигуры на чужой доске.

Она не сопротивлялась, шагая рядом. Её пальцы всё ещё сжимали мою руку. Не как пленница. Как союзник, вступающий на опасную, но свою территорию. Территорию, где наконец можно было перестать быть жертвой и начать мстить. И где на эту месть у неё теперь был шанс. И партнёр.

Мы поднялись по лестнице в тишине, нарушаемой только нашим сбившимся дыханием. Воздух между нами был густым, заряженным невысказанными словами и внезапно вспыхнувшим взаимопониманием. Я не вёл её в свою спальню. И не в её комнату. Я открыл дверь в небольшой кабинет на втором этаже – помещение, которым редко пользовался. Здесь стоял старый диван, книжные полки и тяжёлый письменный стол.

Я отпустил её руку, позволив ей войти первой. Она остановилась посреди комнаты, оглядываясь с лёгким недоумением.

– Ждала другого места? – спросил я, закрывая дверь. Звук щелчка замка прозвучал громко в тишине.

– Я… не знала, чего ждать, – честно ответила она, поворачиваясь ко мне. Её халат немного распахнулся, и в мягком свете настольной лампы я увидел синяк на её ключице – свежий, от моих рук той ночью. Что-то ёкнуло внутри, но я подавил это чувство. Сожаление было сейчас непозволительной роскошью.

Я открыл нижний ящик и достал оттуда папку. Не ту, с юридическими документами. Другую. Тонкую, из чёрной кожи.

Я положил папку на стол и откинул крышку. Внутри лежали несколько фотографий, распечатки банковских выписок, схемы. Алина медленно подошла, её взгляд упал на верхний снимок. На нём был её муж, Евгений Синицин, выходящий из ресторана с её копией. Фотография была сделана пару дней назад.

Она замерла. Потом её рука потянулась, взяла фотографию. Пальцы слегка дрожали.

– Это… – начала она.

– Это его новая привычка, – спокойно закончил я. – Каждый вечер. Тот же ресторан, почти одно и то же время.

Я перелистнул несколько листов, показав ей другие снимки.

Она молчала, изучая фотографии. Её лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Боль, унижение, ярость – всё смешалось в один клубок.

– Зачем ты мне это показываешь? – наконец спросила она, подняв на меня взгляд. В нём не было слёз. Только холод.

– Потому что боль – плохой советчик, Алина. А ярость – слепа. Чтобы мстить эффективно, нужно видеть цель чётко. Знать её слабости, её привычки, её страхи. – Я ткнул пальцем в фотографию. – Смотря на них, ты не должна испытывать бурю эмоций, только холодную расчётливость.

Она бросила фотографию на стол, будто она обожгла ей пальцы.

Она отвернулась, подошла к окну. За толстым стеклом клубилась ночная мгла.

– Ты хочешь, чтобы я стала такой же, как они, – тихо сказала она. – Расчётливой. Бесчувственной.

– Я хочу, чтобы ты перестала быть жертвой, – поправил я. – А жертва чувствует. Страдает. Мечется. Победитель – действует. Выбирает момент, нажимает на нужные точки. – Я подошёл к ней сзади, не касаясь. – Ты можешь страдать. Или можешь победить. Выбор за тобой. Но если выбираешь первое, у нас ничего не получится.

Она обернулась. Мы стояли так близко, что я снова чувствовал её тепло.

– А что будет… после? – спросила она. – После того, как я всё получу? Останусь ли я человеком? Или превращусь в такое же чудовище?

Её вопрос застал меня врасплох. Я ожидал страха, ненависти, решимости. Но не этой… рефлексии.

– После – это потом, – сказал я, избегая прямого ответа. – Сначала нужно дожить до этого «после». А для этого… – я сделал шаг назад, создавая дистанцию, – для этого тебе нужно усвоить первое правило. Никакой жалости. Ни к ним. Ни… к самой себе.

Я видел, как это даётся ей тяжело. Вся её натура, вся её прежняя жизнь сопротивлялись этой жестокой логике. Но где-то в глубине, за болью и страхом, тлела та самая искра. Искра выживания. И она медленно разгоралась.

– Хорошо, – наконец выдохнула она. Голос был тихим, но твёрдым. – Покажи мне всё, что у тебя есть.

Я кивнул, чувствуя странное удовлетворение. Это был не триумф. Скорее… признание. Признание того, что я сделал правильную ставку.

Мы провели за столом больше часа. Я показывал документы, схемы, рассказывал о слабостях её отца, о финансовых махинациях мужа, о том, что знал об Арине. Она слушала, задавала вопросы – чёткие, деловые, без истерик. Иногда её голос срывался, иногда она закрывала глаза, делая глубокий вдох, чтобы собраться. Но она справлялась.

Когда мы закончили, был уже третий час ночи. Она выглядела измотанной, но собранной.

– Теперь твоя очередь, – сказал я, откидываясь на спинку кресла. – Вспомни что-нибудь. Что-то, чего нет в этих бумагах. Мелкий, но важный секрет. Что-то, что они хотели бы скрыть от всего мира.

Она задумалась, глядя в пустоту. Потом её взгляд стал острым.

– У отца… – начала она медленно. – У него есть вторая семья. Вернее, была. Женщина и мальчик. Где-то на юге. Мама узнала много лет назад. Был страшный скандал. Он всё отрицал, но… перестал ездить в командировки в тот город. Но он переводил им деньги.

Уголки моих губ дрогнули. Вот он. Идеальный кирпичик. Не криминал, но то, что разрушит его образ безупречного семьянина в глазах окружающих.

– Ты уверена, что он поддерживает с ними связь? – спросил я.

– Нет, – честно призналась она. – Но я помню скандал. Помню, как мама плакала. И помню эти платежи. Я видела выписку случайно.

– Этого достаточно, – сказал я. – Марк найдёт подтверждение.

Я встал. Она тоже поднялась, неловко поправляя халат.

– На сегодня хватит, – сказал я. – Иди, попробуй поспать.

Она кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась.

– Натан… – она колебалась. – Спасибо. За… за то, что не даёшь мне сломаться окончательно.

– Не благодари, – резковато оборвал я. – Это не благотворительность. Это инвестиция. В тебя. В нашу общую победу. Теперь иди.

Она вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Я остался один в тихом кабинете. На столе лежала папка с секретами, а в воздухе ещё витал её запах – чистый, холодный, с горьким оттенком боли.

«Инвестиция», – повторил я про себя. Да. Именно так. И если эта инвестиция окупится, то мы получим не просто победу над Ариной и её приспешниками. Мы получим нечто большее. Мы получим доказательство того, что даже самое сломленное существо может подняться и стать сильнее тех, кто его сломал.

А это, пожалуй, была самая ценная победа из всех возможных.