Ты мне больше не нужна (СИ)

Эпилог

АЛИНА

Шум прибоя стал для меня саундтреком к новой жизни. Ритмичный, успокаивающий, вечный. Он будил нас по утрам и убаюкивал по вечерам. Наш дом – не дворец, но уютное гнездышко с террасой, выходящей прямо на песчаный пляж, – быстро стал настоящим домом.

Первые месяцы ушли на обустройство. Мы с Авой, как две одержимые, красили стены в солнечно-жёлтый и морской лазурный, забивали гвоздики для картинок, выбирали самые пушистые ковры для её комнаты. Каждый предмет в этом доме был наш , выбранный с любовью, без тени чужого прошлого. Здесь пахло свежей краской, морским воздухом и счастьем.

Аврора пошла в местный садик – «Морская звёздочка». Она, сначала робкая, быстро подружилась с детьми, и вскоре её русую головку было не отличить от пестрой ватаги загорелых малышей, носящихся по игровой площадке. Она стала говорить с лёгким местным акцентом и обожала, когда я забирала её прямо на пляж, где мы до самого вечера строили замки из песка.

Раз в месяц, как по расписанию, к нам приезжала мама. Эти визиты стали нашим общим ритуалом. Сначала было неловко. Мы пили чай на террасе, разговаривали о пустом – о погоде, о здоровье, о новостях в садике. Мама привозила Аве горы подарков, и я уже не протестовала. Видела, как её глаза смягчаются, когда она смотрит на внучку, как её руки, нежно поправляют прядь на лбу у Авроры.

Постепенно лёд между нами таял. Однажды вечером, глядя на закат, мама вдруг сказала, не глядя на меня:

– Прости меня, Алина. Я была слабой. Я думала, что, сохраняя мир, я защищаю вас обеих. А на самом деле… я позволила тебе одной сражаться в этой войне.

Я не ответила сразу. Просто положила свою руку на её. Прощения не прозвучало вслух, но что-то в этот момент сдвинулось. Мы больше не говорили об отце и Арине. Это была закрытая глава.

Иногда, в редкие тихие минуты, когда Ава засыпала, а я сидела на веранде под треск цикад, мои мысли уносились на север. В тот город, который теперь казался сном. Я слышала от мамы, что Арине дали реальный срок. Отец, после всех попыток выпросить у мамы прощение, похоже, сдался и отправился, как сказала мама ко второй своей семье! Там у него сын! Синицин… о нём не было ни слуху ни духу. Он исправно переводил алименты на отдельный счёт, который я откладывала на будущее Авроры. И всё.

И… Натан. О нём я не слышала ничего. Иногда мне казалось, что я вижу в толпе на набережной его высокую фигуру, но это всегда оказывался кто-то другой. Я не писала и не звонила. Что я могла сказать? «Спасибо» уже было сказано. А остальное… остальное так и осталось той невысказанной вселенной между нами на ступенях ЗАГСа. Я надеялась, что у него всё хорошо. Что он нашёл свой покой, как и я нашла свой.

Я вышла на террасу. Аврора, загорелая и счастливая, достраивала у кромки воды замки из песка, – Мама! Иди скорее, смотри, какой дворец!

– Иду, принцесса! – крикнула я, спускаясь по тёплым ступеням к морю.

Ветер с моря трепал волосы, солнце ласкало кожу. Впереди был ещё один день нашей тихой, настоящей жизни. Со шрамами в душе, но с миром в сердце. Мы нашли свой берег. И на нём было прочно и надёжно.

Прошло полгода. Осень на побережье была мягкой и тёплой, море лишь становилось чуть суровее, но по-прежнему манило своим простором. Мы с Авой уже вовсю готовились к первому «морскому» Новому году – купили искусственную ёлку и ящик с игрушками в виде морских звёзд, ракушек и дельфинов.

В тот день шёл мелкий, назойливый дождь. Море слилось с серым небом, и мы с Авророй, завернувшись в один большой плед, пили какао и смотрели старый мультфильм. Вдруг раздался стук в дверь – не резкий, но уверенный. Я нахмурилась. Почтальон? Сосед? В такую погоду неожиданных гостей не ждёшь.

– Кто там, мама? – прошептала Ава, прижимаясь ко мне.

– Не знаю, солнышко. Постой тут.

Я подошла к двери, взглянула в глазок и замерла. Сердце совершило немыслимый кульбит, застучав где-то в горле. За стеклянной вставкой, мокрый от дождя, в простой тёмной куртке и джинсах, стоял Натан. Он смотрел прямо в глазок, будто знал, что я смотрю, и в уголках его глаз залегли лучики мелких морщинок – от улыбки или от усталости, я не могла понять.

Рука сама потянулась к замку. Я отворила дверь, и влажный, прохладный воздух ворвался в тёплый холл.

– Привет, – сказал он просто. Голос был тем же – низким, немного хрипловатым, и от него по спине пробежали знакомые мурашки.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто стояла и смотрела, боясь, что это мираж, который вот-вот растает.

– Дядя Натан! – пронзительный, радостный крик Авроры разорвал тишину. Она выскользнула из-под пледа и, словно маленький вихрь, пронеслась мимо меня, уцепившись за его мокрые джинсы. – Ты приехал! Я тебя ещё нарисовала! Ты теперь красный!

Натан рассмеялся, настоящим, глухим смехом, которого я никогда от него не слышала. Он наклонился и легко подхватил Аврору на руки, несмотря на мокрую одежду.

– Красный? Значит, самый красивый, как ты говорила? – улыбнулся он ей, а потом поднял взгляд на меня. В его глазах было что-то неуловимо новое – какая-то умиротворённость, которой раньше не было.

– Прости, что без предупреждения, – сказал он, всё ещё держа на руках обнимавшую его за шею Аврору. – Было… нужно оказаться подальше от города. Вспомнил, что ты говорила про шум прибоя. Решил проверить, правда ли он такой умиротворяющий.

– Правда, – наконец выдавила я, отступая, чтобы впустить его внутрь. – Заходи. Ты промок насквозь.

Он вошёл, снял мокрые ботинки. Из сумки, которую принёс с собой, он достал две вещи. Первую – большую, мягкую игрушку, осьминога в тельняшке, – протянул сияющей Авроре. Вторую – небольшой, аккуратный букетик полевых цветов, завернутых в крафтовую бумагу, – мне.

– Местные, у дороги продавали, – немного смущённо пояснил он. – Напоминают те ромашки.

Я взяла букет, прижала к груди, вдыхая тонкий, горьковато-сладкий аромат. В горле снова встал ком.

– Спасибо. Это… неожиданно.

Мы стояли в маленьком холле, и время словно замедлило ход. Аврора уже тащила Натана в гостиную, чтобы показать свой рисунок и новую коллекцию ракушек.

– Иди, погрейся, – кивнула я. – Я поставлю чайник.

Пока я была на кухне, из гостиной доносились их голоса: взволнованный лепет Авроры и спокойные, обстоятельные ответы Натана. Он расспрашивал её про садик, про то, каких друзей она нашла.

За чаем, когда Ава ненадолго увлеклась новым осьминогом, я набралась смелости спросить:

– Как ты… нашёл нас? Адрес?

Он улыбнулся уголком губ.

– Екатерина Михайловна. Она, как оказалось, считает себя немного моей крестной феей. Сказала, что «молодые люди, которые так и не сказали друг другу главного, заслуживают второго шанса, даже если он выглядит как навязчивый визит». Прости.

Я покачала головой, не в силах сдержать улыбку.

– Не за что прощать. Я… я рада. Правда.

Он посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом, в котором читалась та самая невысказанная вселенная.

– Я тоже рад, Алина. Очень. Видеть, что у вас тут… всё так. По-настоящему.

Дождь за окном стих, сменившись тихим вечерним затишьем. Мы сидели за столом, пили чай, и Аврора, устроившись между нами, показывала ему все свои сокровища. Было тепло, уютно и как-то… правильно. Как будто последний пазл, который я наконец встал на своё место.

Он не сказал, зачем приехал на самом деле. Не сказал, надолго ли. Но в его спокойном присутствии, в том, как он слушал Аврору и как его взгляд находил меня через стол, был ясный, не требующий слов ответ. Он приехал.

Неделя пролетела как один счастливый, солнечный день. Натан оказался удивительно органичным в нашем маленьком мирке. Он не пытался его изменить, а просто мягко вписался. По утрам он первым вставал и готовил завтрак – оладьи с местным мёдом или яичницу с травами. Потом мы все вместе шли на пляж, ещё пустынный в прохладные осенние утра. Он учил Аврору запускать в море кораблики из коры, а я сидела рядом, закутавшись в плед, и смотрела на них, чувствуя странное, щемящее счастье.

Он был мастером на все руки – починил качалку на террасе, помог мне повесить полку, которая всё время норовила упасть. Вечерами мы жарили рыбу или овощи на открытом огне прямо на берегу, под звездами, и Аврора, засыпая у меня на коленях под звуки тихого разговора и шёпота волн, выглядела абсолютно счастливой.

В его присутствии было безопасно. Он не требовал объяснений, не задавал тяжёлых вопросов о прошлом. Мы говорили о книгах, о море, о планах на завтра. И с каждым днём та невысказанная вселенная между нами становилась всё ощутимее, наполняясь новыми, тёплыми смыслами – совместным смехом, случайными прикосновениями, долгими взглядами через стол.

И вот настала последняя ночь. Завтра утром – его обратный рейс. Вечер был тихим. Аврора, уставшая от долгой прогулки, заснула рано. Мы с Натаном сидели на террасе, завернувшись в один плед, слушали, как море откатывается от берега.

– Завтра уезжаю, – тихо сказал он, глядя в темноту, где угадывалась лишь белая полоса прибоя.

– Да, – прошептала я. Комок, знакомый и горький, снова подкатил к горлу. – Спасибо, что приехал. Это было… идеально.

Он повернулся ко мне. В лунном свете его черты казались резче, а глаза – глубже.

– Идеально, – согласился он. Его рука нашла мою под пледом и сжала её. – Я не хочу уезжать, Алина.

Его слова повисли в тёплом, влажном воздухе. Я не ответила. Не могла. Потому что ещё глубоко внутри было то горькое. Он мог во мне видеть Арину!

Он медленно поднялся, не отпуская моей руки.

– Пойдём? – спросил он, и в его голосе была не просьба, а тихая, уверенная необходимость.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести себя внутрь, по тёплым деревянным ступеням, мимо двери в комнату спящей Авроры, к моей спальне.

Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от остального мира. Здесь, в полумраке, где свет луны ложился серебристыми полосами на простыни, всё стало ещё острее, ещё реальнее. Мы стояли лицом к лицу, и дыхание его было тёплым на моих губах.

– Я не смог удержаться, – прошептал он, касаясь пальцами моей щеки. – Все эти дни… Видеть тебя такой. Счастливой, свободной, настоящей. Быть рядом. Это было и блаженство, и пытка.

– Я знаю, – выдохнула я, прижавшись лбом к его груди. Я слышала бешеный стук его сердца, совпадающий с ритмом моего. – Я тоже.

Больше слов не было. Они были не нужны. Его губы нашли мои в темноте – нежно, вопросительно сначала, а потом со всё нарастающей страстью, которая копилась все эти дни, все эти месяцы разлуки. Этот поцелуй был не как тогда, в прошлой жизни, порывистый и отчаянный. Он был медленным, осознанным, полным обещания и боли от предстоящей разлуки.

Одежда оказалась помехой, от которой мы избавились в темноте, помогая друг другу, и каждое прикосновение его рук – тёплых, сильных, чуть шершавых – прожигало кожу, заставляло вздрагивать. Мы упали на кровать, сплетаясь в объятиях, и на этот раз не было места ни страху, ни сомнениям, ни прошлому.

Это был не просто секс. Это было утверждение. Жажда, выстраданная и выношенная. Каждый вздох, каждый стон, каждое движение были разговором на языке, понятном только нам двоим. Он входил в меня медленно, давая привыкнуть, глядя в глаза, и в его взгляде я читала то же облегчение, ту же всепоглощающую потребность, что бушевала во мне.

Мы двигались в унисон с шумом прибоя за окном, то ускоряясь, то замирая, продлевая мгновение. Мир сузился до тёмной комнаты, до запаха его кожи. В тот момент, когда волна наслаждения накрыла нас обоих, синхронно, тихо, с сдавленным стоном, я поняла – это начало чего-то нового. Что-то, за что стоит бороться.

Он остался лежать рядом, тяжело дыша, его рука лежала на моём животе, ладонь прижимала меня к себе, будто боялся, что я растворюсь.

– Прости, – прошептал он в темноту.

– Не надо, – так же тихо ответила я, поворачиваясь к нему и целуя его в уголок губ. – Не надо извинений. Я хотела этого. Больше всего на свете.

Мы лежали, прислушиваясь к дыханию друг друга и к вечному рокоту океана, который теперь навсегда будет напоминать нам об этой ночи. Об этой неделе. О человеке, который пришёл с дождя и принёс с собой не просто воспоминания, а живое, трепетное настоящее. И хотя завтра ему предстояло уехать, что-то внутри говорило мне, что это не конец.

Утро было серым и прохладным, море злое и свинцовое, словно разделяло наше настроение. Натан собрал свои немногочисленные вещи в тишине, пока я готовила завтрак. Аврора, чувствуя напряжение, была непривычно тихой, лишь крепко обнимала его за ногу и спрашивала: «А ты ещё приедешь?»

«Обязательно, солнышко», – отвечал он, гладя её по голове, но его взгляд был прикован ко мне. В этом взгляде было столько невысказанного, что я едва могла дышать. Мы не успели поговорить ночью.

Он уехал на такси. Мы с Авой стояли на террасе и махали ему, пока машина не скрылась за поворотом. И когда она исчезла, внутри образовалась пустота, холодная и знакомая, будто вырвали кусок души, который только-только начал прирастать. Я хотела кричать «Останься!», бежать за ним, но ноги словно приросли к доскам террасы. Гордость? Страх? Да просто понимание, что у него там, в большом городе, своя жизнь, работа, обязательства. Нельзя же требовать, чтобы человек бросил всё ради нашего с Авой счастья.

Первый день прошёл в оцепенении. Второй – чуть легче. Мы с Авой пытались вернуться к привычному ритму, но всё казалось пресным. Даже море шумело как-то не так.

Мы переписывались. Короткие, будничные сообщения. «Долетел нормально». «Дождь». «Ава нарисовала тебе осьминога в сапогах». «Передай, что осьминогу сапоги к лицу». Каждая строчка была глотком воздуха и одновременно уколом. Это было связью, но это была и дистанция. Он – там, в своей реальности, я – здесь, в своей. И эти реальности, сблизившиеся на неделю, снова разошлись.

На третий день сообщений не было. Ни утром, ни днём. Я лихорадочно проверяла телефон, придумывала оправдания – занят, связь плохая, забыл зарядить. К вечеру сердце сжалось в холодный комок страха. Может, он одумался? Понял, что это была ошибка? Что я и правда лишь тень его прошлой страсти к Арине?

На четвёртый день я едва могла думать о чём-то другом. После садика Ава была капризной, небо хмурилось, и в доме, обычно таком уютном, стало невыносимо пусто. Я укладывала дочь спать, механически напевая колыбельную, и думала только об одном: что же мне делать с этой болью?

И тогда раздался стук. Тот же уверенный, негромкий стук, что и неделю назад. Сердце замерло, потом забилось с бешеной силой.

Но ноги сами понесли меня к двери. Я даже в глазок не посмотрела, отщёлкнула замок и распахнула её.

На пороге, залитый светом уличного фонаря, стоял он. Натан. В той же куртке, но без следов дождя. Рядом с ним стояли не спортивная сумка, а два солидных дорожных чемодана. Лицо его было серьёзным, усталым, но в глазах горел такой твёрдый, неистребимый огонь, что у меня перехватило дыхание.

Мы молча смотрели друг на друга несколько секунд, которые показались вечностью.

– Я… сдал дела замам, – наконец сказал он, голос был немного хриплым от дороги или от волнения. – Разобрал все неотложные вопросы. На это ушло три дня.

Он сделал шаг вперёд, и его пальцы коснулись моей щеки, осторожно, как будто боясь, что я разобьюсь.

– Три дня я пытался дышать воздухом, в котором нет запаха твоих духов. И не смог. Три дня я пытался представить своё будущее без звука твоего смеха на фоне прибоя. И не смог.

Слёзы, которые я сдерживала все эти дни, хлынули градом, но я даже не пыталась их остановить.

– Ты… ты вернулся? – прошептала я, не веря своим глазам, своим ушам.

– Я не уезжал, Алина, – поправил он мягко, стирая большим пальцем мои слёзы. – Я просто съездил за своими вещами. Если, конечно, вы с Авророй не против… нового соседа. Постоянного.

В этот момент из глубины дома донёсся сонный, радостный визг:

– Дядя Натан! Ты опять приехал?!

Он обернулся на голос, и его лицо озарила самая широкая, самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видела.

– Да, принцесса, – крикнул он в ответ. – И теперь, если мама разрешит, я, кажется, останусь. Насовсем.

А потом он снова посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни тени сомнения, ни прошлых призраков. Был только вопрос и огромная, тихая надежда.

Я не сказала ни слова. Просто кивнула, заливаясь слезами и смеясь одновременно, и шагнула вперёд, обнимая его так крепко, как только могла. Он обнял меня в ответ, прижав к себе, и впервые за долгое время я почувствовала не хрупкий мирок, который мы с Авой выстроили, а настоящий, прочный, нерушимый дом. Дом, у дверей которого, наконец, стоял тот, кто был его недостающей частью. Тот, кто не просто пришёл с дождя, а пришёл навсегда.

Мы стояли в объятиях, и казалось, время остановилось. Аврора, не в силах сдержать любопытство, прибежала и обхватила нас обоих за ноги, создав маленький, тёплый кружок из трёх человек – нашей новой семьи.

Позже, когда Ава снова уснула, убаюканная историями о том, как дядя Натан теперь будет жить с нами и строить самые высокие башни из песка, мы остались вдвоём на террасе. Ночь была тёплой, звёздной, море шептало успокаивающе.

Натан сидел рядом, его рука лежала на моей, большой палец медленно водил по моим костяшкам. Тишина между нами была уже не напряжённой, а мирной, наполненной.

– Знаешь, – начал он тихо, не глядя на меня, а наблюдая за белой пеной прибоя в темноте, – когда вы уезжали тогда, после суда… Я думал, что делаю правильно, отпуская вас. Думал, что даю тебе пространство, чтобы ты отстроила свою жизнь с нуля. Без давления, без прошлого, без… меня.

Он сделал паузу, и его пальцы слегка сжали мою руку.

– Но это была самая большая глупость в моей жизни. И каждый день без вас был днём в пустоте.

Я молчала, слушая, чувствуя, как каждое его слово заживляет старые, невидимые шрамы.

– А потом пришло это письмо от Екатерины Михайловны с твоим адресом и парой недвусмысленных комментариев, – он усмехнулся. – И я понял, что если не рискну сейчас, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Он наконец повернулся ко мне. В свете луны его глаза были тёмными и бездонными, полными такой нежности и такой уязвимости, что моё сердце сжалось.

– И вот я приехал. И увидел этот дом, этот свет в окнах, тебя на пороге… И Аврору, которая приняла меня, как своего. И эти семь дней… они не были проверкой, Алина. Они были подарком. Каждую секунду я чувствовал, как нахожу то, чего не знал, что ищу. Покой. Дом. Тебя.

Он поднял нашу сплетённые руки и прижал мою ладонь к своей груди, где сердце билось сильно и часто.

– Я люблю тебя. Не как воспоминание. Не как спасительную миссию. Я люблю тебя – Алину, которая красит стены в солнечный цвет, которая смеётся до слёз над зелёными рисунками дочери, которая сильнее, чем кажется, и добрее, чем заслуживает этот мир. Я люблю каждую твою улыбку, каждую морщинку у глаз, каждый вздох во сне.

Слёзы снова навернулись на мои глаза, но на этот раз они были чистыми, светлыми.

– Я люблю тебя за твоё прошлое, которое сделало тебя такой, какая ты есть. И я буду любить тебя в твоём будущем, которое, я надеюсь, ты позволишь мне строить рядом с тобой. Вместе с тобой и Авророй.

Он замолчал, давая мне время осознать, впитать каждое слово.

– Мне не нужны ответы сейчас. Мне не нужно, чтобы ты что-то обещала. Мне просто нужно было сказать это. Потому что молчать уже не было сил. Ты – моя любовь. Моя единственная и настоящая. И где бы я ни был, мой дом – там, где ты.

Я смотрела на него, на этого сильного, ранимого, невероятного человека, который прошёл через ад из-за моей сестры, но не ожесточился. Который увидел меня сквозь чужое лицо и полюбил ту, что внутри. Который не испугался, не убежал, а приехал с чемоданами, чтобы остаться.

Я медленно поднялась с кресла и встала перед ним на колени, взяв его лицо в свои ладони.

– Я тоже боялась, – прошептала я, глядя прямо в его глаза. – Боялась, что ты видишь в меня её тень. Боялась, что наша ночь была ошибкой. Боялась поверить в это счастье, потому что казалось, что я его не заслуживаю.

– Но за эту неделю ты показал мне, что такое быть любимой по-настоящему. Без условий. Без игр. Просто так. Ты стал частью нашего мира, и этот мир без тебя теперь… неполный. Я не хочу будущего без тебя, Натан. Я тоже люблю тебя. Так сильно, что страшно.

Его лицо озарила такая яркая, беззащитная улыбка, что я расплакалась от счастья. Он притянул меня к себе, и наш поцелуй был не страстным, как ночью, а медленным, сладким, полным обета и обещания. Обещания быть рядом. Обещания любить. Обещания начать эту новую главу – уже не как спаситель и спасённая, а просто как Натан и Алина. Два человека, нашедших друг друга сквозь хаос и боль, чтобы построить свой собственный, прочный берег. Навсегда.

Конец.