Ты мне больше не нужна (СИ)

Глава 24

АЛИНА

Внутри всё похолодело! Неужели он понял, кто перед ним?

Сглатываю вязкую слюну, стараясь не выдавать волнение, которое заполняет каждую частичку тела. Смотрю прямо в глаза Синицину. Мне нельзя сдаваться.

– В оранжерее было красиво, но знаешь, себе я такую не хочу, не люблю возиться со всем этим, – как можно равнодушнее говорю Синицину, – и голова Женя, у меня действительно очень болела. Что касается, того, что я избегаю тебя, так это легко объясняется, – картинно скрещиваю руки на груди, – ты обидел меня, Синицин! Думаю, тебе не нужно объяснять, чем именно обидел?

Имею ввиду то, что он отказал Арине в помощи с устранением меня!

– По поводу Авроры, – поджимаю губы, так делает Арина, когда готовится выдать целую тираду, – я поняла, что неправильно вела себя с ней. Она всего лишь ребёнок, моя племянница, твоя дочь. Я просто ревновала тебя к ней, не я родила её тебе и меня это сильно расстраивает. Но я увидела, как она важна для тебя. Мне нужно к ней привыкнуть, а для этого, нам нужно проводить время вместе, может даже на едине. – Слова сами полились потоком, отчаянные, но единственные, что пришли в голову. Враньё так легко слетало с языка.

Замолчав, я ждала реакции – взрыва, холодной усмешки, разоблачения.

Синицин не шелохнулся. Его тяжёлый, изучающий взгляд скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочитать между строк, заглянуть под наспех наброшенную маску. Молчание затягивалось, становясь невыносимым.

– Ревновала? – наконец произнёс он. Голос был ровным, без эмоций. – К ребёнку. Вот это новость.

Он медленно поднялся с кресла и сделал несколько шагов к камину, поворачиваясь ко мне вполоборота. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня.

– Оранжерея… «не люблю возиться». Ты сама до этого нахваливала какой чудесный зимний сад сделал Киселёв, и как хочешь такое чудо себе, Арина. А теперь он тебе не нравится.

Каждая его фраза была ударом молотка, забивающим меня в землю. Я не знала этих деталей. Я проваливалась.

– И самое главное, – он повернулся ко мне полностью, и в его глазах зажёгся холодный, опасный огонёк, – я «обидел» тебя отказом участвовать в преступлении. Правильно? Ты обиделась не на тон, не на слова. Ты обиделась на то, что я не стал твоим соучастником в убийстве твоей сестры. И теперь, вместо того чтобы затаить злобу, строить новый план или хотя бы хлопать дверьми, ты… становишься заботливой тётей и объясняешь всё ревностью?

Он сделал шаг вперёд. Я невольно отпрянула к спинке дивана.

– В твоей версии событий слишком много нестыковок, дорогая. Слишком резкие повороты. Слишком много… сантиментов, на которые ты никогда не была способна.

Моё сердце бешено колотилось, кровь гудела в ушах. Он был в шаге от истины. Надо было парировать. Отчаяние придало голосу нужную ноту высокомерной обиды.

– А ты так хорошо меня знаешь? Может, я просто устала! Может, я просто захотела… быть нормальной! Хотя бы с Авророй!

Синицин замер, рассматривая меня с новым, ещё более пристальным интересом. Казалось, он взвешивал каждое слово.

– «Быть нормальной», – повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. – Это, должно быть, очень сложно, учитывая обстоятельства?

Его вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Он чувствовал, что я – не я. И это было, возможно, страшнее любого прямого обвинения.

В этот момент в коридоре раздался тонкий, сонный голосок:

– Мама? Я пить хочу…

Синицин медленно выпрямился, не отводя от меня взгляда. На его лице на мгновение промелькнуло что-то неуловимое – раздражение? Расчёт?

– Иди, – тихо сказал он. – Напои свою… племянницу. Мы ещё вернёмся к этому разговору. Очень скоро.

Это была не отсрочка. Это была передышка перед боем. Я, не в силах выдержать его взгляд, сорвалась с дивана и почти побежала в коридор, навстречу спасительному голосу Авроры. За спиной я чувствовала его тяжёлый, неотрывный взгляд, будто пригвождающий меня к месту.

Он не поверил ни одному моему слову. И теперь у него были вопросы. А у меня не было на них ответов. Только растущая, всепоглощающая паника.

Я провела остаток дня в тревожном оцепенении, будто ходила по тонкому льду, который вот-вот треснет. Каждый звук в квартире заставлял вздрагивать. Синицин заперся в кабинете, и эта тишина была хуже крика. Я укладывала Аврору, читала ей сказки, обнимала так крепко, что она начинала пищать, и я ослабляла хватку, шепча извинения. Её присутствие было единственным якорем в этом безумии.

Ночь опустилась тяжёлым, непроглядным пологом. Я не могла уснуть, ворочаясь на огромной кровати в спальне, прислушиваясь к скрипам и шорохам дома.

И вот, в кромешной тишине, прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь. Не привычный сигнал домофона, а прямой, громкий звонок у парадной двери, разрезающий ночь. Сердце прыгнуло в горло. Кто так поздно? Отец?

Я сорвалась с кровати, накинув халат. Из соседней комнаты донёсся сонный плач испуганной Авроры. Прежде чем я успела сделать шаг, в коридоре щёлкнул замок кабинета. Синицин вышел. Он был полностью одет, в брюках и рубашке. Его лицо было маской холодной настороженности.

– Спи. Я сам посмотрю, кто там, – бросил он мне через плечо, направляясь к двери.

Но я не могла остаться. Какое-то внутреннее чувство, шестое, выстраданное в аду, тянуло меня за ним. Я тихо последовала, остановившись в арке гостиной, откуда был виден вход.

Синицин взглянул в глазок, и его спина внезапно напряглась. Он медленно, с явным недоверием, отщёлкнул замки и открыл дверь.

На пороге, в слабом свете коридорной лампы, стояли двое. Впереди – Натан. Его лицо было сосредоточенным, в глазах горела та же решимость, что и тогда, в «Оранжерее», но теперь отшлифованная до лезвия. За его плечом – пожилая, строгая женщина в идеально сидящем костюме, с дипломатом в руке и взглядом, привыкшим разбирать всё на атомы.

– Синицин, – голос Натана был тихим, но каждый звук нёс стальную тяжесть.

Он пришёл сам! Пришёл на помощь!

– Мы пришли за Алиной Калининой и её дочерью Авророй.

Воздух в прихожей застыл. А моё сердце замерло в ожидании.

– Вы кто такие? И с чего решили, что Алина Калинина может быт здесь? В квартире моя жена, Арина, и наша дочь Аврора. Вам лучше убраться, пока я не вызвал полицию.

– Пугать нас полицией не стоит, мы и сами её можем вызвать если потребуется, меня зовут Екатерина Михайловна и я адвокат Алины Калининой, молодой женщины, которая стоит позади вас, – парировала женщина.

Её голос был гладким, как полированный гранит.

–У нас есть веские основания полагать, что Алина находится здесь против своей воли. Евгений Олегович, чтобы избежать публичного скандала и лишних вопросов предлагаем разойтись мирным путём. Просто отпустите Алину с Авророй.

Синицин фальшиво рассмеялся, но его рука, сжимающая дверной косяк, побелела.

– Алины здесь нет! Ищите её в другом месте, здесь только я, моя жена и наша дочь! И я не понимаю, о чём вы говорите! Какой публичный скандал?

– Не Арина, – твёрдо сказал до этого молчавший Натан. Его взгляд пересёк пространство и нашёл меня в полумраке. В нём не было вопроса. Была абсолютная уверенность. – У тебя за спиной стоит Алина. Ты даже не можешь определить, кто есть кто из сестёр! Но честно признается я тоже не сразу это понял. Твоя драгоценная Ариночка, сейчас находится за решёткой по уголовному делу за кражу крупной сумы денег и за покушение на убийство. – Сообщает ошеломительную новость Синицину Натан.

– Ты кто такой?! Что за чушь ты несёшь?! – закричал Евгений.

В этот момент из спальни выбежала перепуганная Аврора, прижимая к груди истрепанного плюшевого зайца.

– Мама? Кто там? Я боюсь…

Этот детский голосок, полный страха, стал последней каплей. Я не думала. Я действовала. Прошла мимо окаменевшего Синицина, встала между ним и Натаном, спиной к выходу, лицом к мужу.

– Натан говорит правду. Я Алина, Жень, я вернулась, нашла способ, нас поменяли с Ариной местами в той самой оранжерее у Киселёва. – говорю без страха, Натан пришёл да не один а, с адвокатом, а значит мне боятся нечего! -

Синицин некрасиво выпучил глаза, рот приоткрыт, он ошеломлён! Такого но точно не ожидал!

– Я сейчас забираю Аврору и мы уходим. Ты нас не ищешь, не пытаешься отобрать Аву, просто забываешь о нашем существовании. – меня чуть не разрывает от собственных слов, голос не дрожит и совсем не страшно, когда за спиной есть тот, кто защитит!

Синицин вмиг приходит в себя, кулаки сжимаются, он весь напрягся, словно к бою готовится. Теперь он всё понял!

– Ты никуда не идёшь! – его голос прогремел, потеряв всякую холодность, в нём зазвучала ярость. Он сделал шаг вперёд, но адвокат тут же подняла руку.

– Евгений Олегович, ещё один агрессивный жест, и мы вызовем полицию прямо сейчас. У нас на руках заявление от Алины Павловны и ряд… компрометирующих материалов, касающихся вашего соучастия в махинациях с деньгами вашей компании, не говоря уже о том, как вы заставили Алину Калинину жить под именем её сестры. – с лёгкой улыбкой заявляет женщина. И когда только Натан успел всё сделать?

Синицин набирает полную грудь воздуха, готовый уже говорить, но адвокат его перебивает!

– Вы действительно хотите, чтобы этот разговор продолжался в присутствии ребёнка и, возможно, правоохранительных органов?

Синицин замер. Его взгляд метнулся от меня к Натану, к адвокату, к плачущей Авроре. Я видела, как в его голове с бешеной скоростью просчитываются варианты, риски. Публичный скандал, полиция, возможные обвинения… И правда, которую он так берёг, только бы наружу не вырвалась.

– Ты заплатишь за это, – прошипел он, явно имея ввиду меня, но глядя при этом на Натана. – Вы все заплатите.

– Возможно, – холодно ответил за всех Натан. – Но не сегодня. Алина, Аврора, одевайтесь. Быстро.

Я не стала ничего собирать. Лишь накинула на дочь пальто поверх пижамы, сунула её ноги в сапожки, на себя набросила первое попавшееся под руку пальто из гардероба, кажется оно Арины. Мы были готовы за две минуты.

Синицин не двигался, наблюдая за нами взглядом, полным такой ненависти, что по спине побежали мурашки. Он проиграл этот раунд, но война, я знала, не была окончена.

– Иди к маме, зайка, всё хорошо, – шептала я Авроре, беря её на руки. Она обхватила меня за шею и спрятала лицо.

Я прошла к двери. Натан отступил, пропуская нас. Его рука легла мне на спину на мгновение – твёрдое, ободряющее прикосновение.

– Всё кончено, – тихо сказал он, только для меня. – Вы в безопасности.

Мы шагнули за порог. Адвокат осталась, блокируя дверь, что-то говоря Синицину последние юридические формальности.

Дверь лифта закрылась, отрезая нас от того кошмара. Я прижала к себе тёплый, дрожащий комочек дочери и закрыла глаза. Позади оставалась жизнь в чужой шкуре, ложь и страх. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгое время – вместе. И с человеком, который, казалось, раздвинул самую непроглядную тьму, чтобы дойти до нас.

Лифт плавно понёс нас вниз, к свободе.

Лифт опустился до паркинга. Молчание внутри было оглушительным, нарушаемым лишь тихими всхлипываниями Авроры и ровным гулом механизма. Двери открылись в полумрак подземного этажа, пахнущий бензином и холодом.

Натан повёл нас уверенно к тёмному внедорожнику, стоящему в отдалении. Он открыл заднюю дверь.

– Садись с ней. Так будет безопаснее.

Я устроила Аврору на сиденье, пристегнула её, а сама села рядом, не отпуская её руку. Натан сел за руль. – Дождёмся Екатерину Михайловну и поедем.

Ждать пришлось недолго, через пару минут женщина вышла из лифта и подойдя к автомобилю, заняла место на переднем посажирском. Машина завелась с тихим рокотом и тронулась с места, плавно выезжая на ночные улицы.

Город проплывал за окном, безлюдный и залитый жёлтым светом фонарей. Я смотрела на эти знакомые улицы, но видела их будто впервые. Свобода была таким непривычным, хрупким чувством, что я боялась пошевелиться, чтобы не разбить его.

– Спасибо, – наконец прошептала я, глядя в затылок Натану. – Я не думала… что ты придёшь именно так.

– Я обещал, – коротко ответил он, встретив мой взгляд в зеркале заднего вида. В его глазах была усталость, но и глубокое облегчение. – А Екатерина Михайловна – лучший адвокат по семейным делам в городе. И друг моей матери. Мы подготовили всё за сегодняшний день.

Адвокат, Екатерина Михайловна, обернулась ко мне. Её строгое лицо смягчилось.

– Алина Павловна, не беспокойтесь. Синицин теперь связан по рукам и ногам. Те финансовые несоответствия, которые мы «случайно» обнаружили в его отчётах… Ему сейчас не до вас будет. Он будет думать, как самому избежать тюрьмы. Опека над Авророй будет временно передана вам на основании чрезвычайных обстоятельств и показаний о потенциальной опасности со стороны отца. Остальное утрясём в суде. Дело не простое, потребуется генетическая экспертиза, чтобы доказать, что Аврора действительно ваша дочь. Скорее всего вся правда вскроется, готовитесь к непростому времени.

Она говорила так уверенно, что мне на мгновение стало легче дышать.

– А… а что с отцом? – спросила я тихо.

Натан и адвокат переглянулись.

—Павел Иннокентиевич пока не в курсе последних событий, – сказала Екатерина Михайловна. – Но ему уже направлено официальное уведомление о возбуждении уголовного дела в отношении его дочери Арины. Думаю, это охладит его пыл по поводу переписывания завещания. И заставит задуматься о собственном положении.

Дальше мы ехали в полной тишине, так как Аврора уснула, никто не стал тревожить её сон.

Машина свернула в тихий, охраняемый район, подъехала к уже знакомому дому с панорамными окнами.

Натан помог нам выйти. Внутри дом встретил нас тишиной, Анна к нам не вышла.

Екатерина Михайловна, попрощавшись и пообещав быть на связи утром, уехала. Мы остались одни – я, Аврора и Натан. Неловкое молчание повисло, между нами, наполненное слишком многим – благодарностью, стыдом за прошлое, невысказанными словами.

– Давай помогу отнести, – наконец сказал Натан, избегая моего взгляда, беря из моих рук Аву. – Постарайтесь отдохнуть. Завтра… завтра всё будет выглядеть яснее.

– Натан, – остановила я его, когда он уже повернулся, к лестнице – Я… я не знаю, как тебя благодарить.

Он обернулся. В его глазах бушевала буря эмоций, которые он с трудом сдерживал.

– Не благодари.

Бросил он коротко и стал подниматься по лестнице. Я тихо последовала за ними.

Занеся Аврору в комнату, уложил на кровать, отошёл к выходу, пропуская меня в глубь комнаты.

– Иди, ложись. Авроре нужен покой. И тебе.

И, не дожидаясь ответа, он быстро ушёл, оставив меня наедине с дочерью и с гудящей в ушах тишиной настоящей, хрупкой, выстраданной свободы.