Университет на горе смерти

Глава 16

Я просыпаюсь в больничной палате и провожу рукой по свежему чуть шелестящему постельному. Как бы я вчера ни упиралась, что мне нужна медицинская помощь, меня все равно доставили в больницу.

Спасательный отряд нашел нас с Артуром спящими в домике, когда за окном уже стемнело. Не знаю, была ли то ночь или вечер, я совершенно потерялась во времени. Мой мозг плохо помнит и то, как мы выбрались с горы. Когда я пытаюсь вернуться в тот отрезок времени, перед глазами всплывают кадры из детства. Мама застегивает на мне дубленку, отданную тетей Катей – ее дети уже подросли, им больше не нужны вещи на малышей, – кутает меня в пуховый платок, заворачивая как фаршированный блинчик. Мама усаживает меня на санки и укрывает сверху пледиком, везет в кромешной темноте и утренней тишине в детский сад. А я сижу и не могу ни рукой пошевелить, ни голову повернуть – так крепко меня запеленали. Только смотрю на маму впереди, тянущую санки, провожаю взглядом редкие фонари и завороженно любуюсь падающими снежинками, будто это какое-то особенное чудо.

Как-то так я себя чувствовала и вчера, когда нас с Дьяконовым забрали из домика.

В больнице нас уже ждала бригада врачей, явно оживившаяся новым – и долгожданным – пациентам. Как я поняла, работы у них действительно очень и очень мало. Еще бы, пенсионеров тут нет, одни студенты с лошадиным здоровьем.

Первое, на что я пожаловалась, когда меня спросили, словно ребенка, «Моя хорошая, покажи тете, где болит?», так это на зрение. Точнее, на испорченные очки. Так что в придачу меня осмотрел еще и офтальмолог, хотя это и не требовалось. Мне просто нужны исправные «глаза».

Офтальмолог ничего нового для меня не открыла – все та же близорукость, все те же минус восемь на оба глаза. По необходимости они могут отправить мою оправу в город, чтобы мне заменили стекла, но быстрее и проще купить линзы в автомате где-то на первом этаже больницы.

Классе в шестом или седьмом я слезно просила маму сменить мне очки на линзы. В классе меня никто не дразнил за очки, но многие вместо них носили именно линзы, а кто-то даже цветные. Одноклассница так вообще вдевала одну фиолетовую линзу, а на другой глаз – оранжевую. И мне хотелось также.

Но мама безапелляционно отчеканила: «Нет». Мол, постоянно покупать линзы дороже и мороки больше – вдевать, снимать, оставлять в растворе… А если потерять или повредить линзу, то мороки добавляется еще больше – менять сразу на новую пару или только заменять испорченную. Экономнее выходит второй вариант. Но если сменить только испорченную, то нужно потом отследить и вовремя поменять вторую линзу на свежую. Еще есть двухнедельные линзы, а есть месячные. И на ночь их обязательно нужно снимать, иначе роговица будет получать мало кислорода и плохо смачиваться, как следствие глаза рискуют постоянно быть сухими, и потребуются капли.

В общем, мама запугала меня тем, что линзы – неудобно и дорого. Тогда я пообещала самой себе, что, когда вырасту и начну зарабатывать, первым делом сменю очки на линзы. Но к тому времени, как я получила первую зарплату, приоритеты сменились, и я уже забыла о детской мечты.

Что ж, самое время воплотить старое желание в жизнь, раз другого выхода нет. Отправлять куда-то свои очки и сидеть все это время без зрения вообще не хочется.

После полного осмотра врачи заключили, что я не пострадала, за исключением облезшей кожи на носу после моего триумфального торможения и казеозных пробок на миндалинах. То, чего я и боялась – мое горло как ахиллесова пята. После того, как их убрали и обработали горло каким-то противным раствором, мне выдали пижаму – бежевые штаны и рубашку на пару размеров больше – и определили в палату.

Я рвалась обратно в шале, но медики сказали, что уже поздно и на улице достаточно холодно, а мне сейчас переохлаждаться не следует, если не хочу застудить горло еще сильнее. К тому уже у меня поднялась температура, и они решили, что будет лучше понаблюдать за мной пару дней.

Наверное, они решили перестраховаться по больше степени из-за того, что благодаря моему появлению им появилось чем заняться и разнообразить скучные будни.

Артур же ушел в шале сразу, как только меня положили в палату. До этого он сидел в коридоре и ждал заключения врачей о моем состоянии. Так заботливо, что даже неожиданно. Может, наш поцелуй как-то повлиял на это?

Поцелуй. Я вспоминаю его и ощущаю нежность губ Артура. И легкий привкус горьковатой подгоревшей гречки на его языке. Глупо, наверное, но для меня это самый сладкий поцелуй. Теперь я не смогу равнодушно есть гречку. По крайней мере первое время я постоянно буду краснеть и улыбаться, как дурочка, вспоминая искру, проскочившую между нами в домике.

У нас не было времени, чтобы об этом поговорить. Я не знаю, стоит ли вообще это обсуждать? Для этого бабника случайный поцелуй все равно что руку пожать. Но сердце подсказывает, что не в этот раз. Надеюсь, я себя не обманываю.

– Тук-тук, – в дверь заглядывает медсестра. Ее волосы насыщенного цвета красного дерева собраны в аккуратный пучок. – Не разбудила, рыба моя?

Я потягиваюсь и сажусь на кровати, облокачиваясь на подушку, которую поудобнее смяла и подложила под спину.

– Нет-нет, я уже проснулась.

Молодая женщина раскрывает синие шторы, и в палату врываются лучи рассвета. Я щурюсь от яркого света.

– Утренний замер температуры, держи, – она протягивает мне самый обычный ртутный градусник, а второй прибор подводит к моему запястью и после короткого писка резюмирует. – Тридцать семь и семь.

– А зачем два градусника? – не понимаю я, крепко сжимая ртутный подмышкой.

– Не доверяю я этим приблудам, нет-нет, да врут. Нас обязывают пользоваться такими, но я для подстраховки всегда даю ртутный. Через десять минут зайду к тебе, сверим показатели.

Когда женщина выходит, я окидываю палату взглядом. Вчера, когда меня проводили сюда, я была совершенно без сил. Легла и сразу уснула. Даже не обратила внимания, что палата одноместная. И кровать с какими-то наворотами. Я такие больничные койки видела только в фильмах.

Когда в детстве я лежала в больнице, это всегда были палаты на несколько человек. Одни дети плакали, другие орали. Дырявый линолеум, облупившаяся краска со стен, доисторический вонючий туалет и невкусный суп, похожий на помои – вот к каким условиям я привыкла. Было счастье, если тараканы не бегали. А врачи у меня ассоциировались со злыми и бездушными крокодилами. После их уколов целый месяц было невозможно сидеть на попе ровно.

И тогда я привыкла до последнего скрывать, как плохо себя чувствую, только чтобы снова не попасть в стационар. Один раз это довело меня до хронической ангины, другой – до жесткой стадии пневмонии, когда мне выкачивали гной из легких.

Но здесь же… черт возьми, да в такой больнице можно как в санатории отдыхать. Весь медперсонал со мной ворковал, как с принцессой, оборудование – современнейшее. А палата – мое почтение. Я даже могу выдвинуть себе столик над кроватью! Напротив меня – телевизор, как в шале. А слева у стены два бежевых кресла с журнальным столиком между ними.

– Тук-тук, – возвращается медсестра. – Ну что там, рыба моя, давай посмотрим градусник?

Я достаю его и вижу, насколько он потный после моей подмышки. Украдкой вытираю его о свою рубашке и передаю женщине.

– Тридцать семь и девять, – говорит она. – Жаропонижающее давать рано. Моя хорошая, ты как себя чувствуешь? Голова не болит?

– Нет, не болит, но какая-то тяжесть. И ночью морозило сильно, но сейчас все нормально, даже жарко.

– Как горло?

– Саднит, но так всегда, когда миндалины промоют от гноя.

Медсестра достает маленький карманный фонарик.

– Врач к тебе зайдет позже, давай я пока просто посмотрю, что там с горлом. Открывай ротик, говори: «Аааа».

– Ааааа, – я широко раскрываю рот и привычно поджимаю язык для лучшего обзора. Закрываю глаза, чтобы свет от фонарика случайно не попал в глаза.

– Ну что могу сказать, есть покраснение, но все чисто, – с улыбкой успокаивает меня женщина. – ЛОР еще посмотрит, скажет свое мнение, но чисто навскидку – пока тебе не нужно снова проходить процедуру на «Тонзиллоре».

– Здорово, – облегченно выдыхаю я. Несмотря на профессионализм здешнего ЛОРа, вакуумное промывание миндалин и заливание в их лакуны лекарства при помощи ультразвукового воздействия – не самое приятное в этой жизни. Даже поход к стоматологу и то менее травматичен для моей психики.

– Скоро будет завтрак, тебе принести в палату или покушаешь в рекреации с видом на горы?

– В рекреации, – выбираю я. Пусть у меня и не самые приятные воспоминания о нынешних горах, но смотреть на них мне не разонравится. Главное, больше не кидаться спускаться с них.

– Хорошо, – кивает медсестра, – я зайду позову тебя на завтрак. Пока можешь полежать отдохнуть, умыться – за той дверью твоя личная ванная комната и туалет. Все принадлежности уже там. Если тебе что-то понадобится – можешь просто нажать на кнопку вызова.

Оставшись одна, я исследую ванную. Она максимально похожа на ту же, что и в шале, только кафель серо-голубого цвета, как стены в самой палате. В шкафчике за зеркалом я нахожу зубную щетку в упаковке и зубную нить, пасту в маленьком тюбике и ополаскиватель для полости рта с лечебными травами.

Умывшись, я раздумываю, не принять ли душ, но отказываюсь от этой мысли, вспомнив, что с температурой это не рекомендуется. Поправив волосы, возвращаюсь в кровать и включаю телевизор. Я почти засыпаю под какую-то кулинарную битву, как слышу какие-то крики из коридора. Вздрогнув, я напрягаю слух, но все равно не могу разобрать слов. Стремительно подскочив с кровати, подбегаю к двери и приоткрываю ее.

– Кристиночка, золотце мое, тебе нужно лежать! – медсестра пытается успокоить бушующую девушку. Крис – босая и в точно такой же пижаме, как у меня – отпихивает женщину и замахивается на нее передвижной капельницей. Афрокудри сбились в подобие гнезда, отчего вид девушки близок к безумному. Она чем-то напоминает Беллатрису Лестрейндж в исполнении неподражаемой Хелены Бонем Картер.

– Я задолбалась лежать! – визжит Кристина. – Неси мой завтрак в рекреацию!

Я морщусь от ее невежества. Типичная мажорка.

– Кристина, солнце мое…

Крис перебивает женщину:

– Солнце повелевает нести жрать! Давай, тащи свою задницу за моим завтраком!

Медсестра опускает голову и оскорбленно поджимает губы. Коротко кивнув, она спешит в обратном направлении. Кристина же, горделиво вскинув подбородок, размашистыми шагами идет в мою сторону. Я тут же прикрываю дверь. Дождавшись, когда девушка пройдет мимо моей палаты, снова выглядываю в коридор. Кристины уже не видно – наверное, ушла в рекреацию. Я хочу проследовать за ней, чтобы поговорить о вечеринке, но останавливаюсь, заслышав шаги. Быстро возвращаюсь в свою кровать. Если Кристина не взбесится и снова что-нибудь не вытворит, то скоро мы встретимся с ней за завтраком.

Минут двадцать я слушаю звук шагов туда-обратно по коридору. Кто-то переговаривается, но я не рискую снова выглянуть подслушать. Наконец, медсестра заходит ко мне, чтобы пригласить на завтрак. Мне кажется, что ее глаза покраснели, будто она плакала. Неудивительно, с такой-то проблемной пациенткой.

Она провожает меня до рекреации. Первое, что я вижу, панорамное окно, а за ним – прекрасные заснеженные горы, величественно возвышающиеся и утопающие в облаках. С трудом оторвавшись от вида, я окидываю взглядом место отдыха. Под ногами паркет, стены также отделаны деревом. Среди папоротников и других зеленых насаждений – как в подвесных кашпо, так и в напольных кадках – несколько столиков со стульями, лавочки, есть даже садовые качели между двумя сочными кипарисами.

За одним из столиком сидит Кристина, держась за капельницу. Она неотрывно смотрит на горы, оставляя без внимания завтрак, который так требовала.

Медсестра явно не рискует не только снова заговаривать с девушкой, но и попадаться ей на глаза. Поэтому женщина просто указывает мне на другой столик, где для меня уже накрыт завтрак. Я благодарно ей улыбаюсь и тут же вздрагиваю от недовольного возгласа Крис:

– Я просила кофе! Где мой ебаный кофе?!

Улыбка медсестры сникает. Она старается сохранить лицо и вежливо отвечает:

– Кристиночка, врач запретил употребление кофеина. Как только он разрешит, тогда…

Мажорка дерзко перебивает медсестру:

– Я не собираюсь давиться вашими травками, они как ослиная моча!

– Ничем не могу помочь, – сухо отзывается женщина. В ее глазах блестят подступившие слезы. – Приятного аппетита, девочки.

Она спешно уходит, утирая слезы. Мне становится стыдно. Вроде и не я нахамила, но такое поганое чувство… Надо было вступиться. Но тогда Крис вряд ли заговорила со мной.

Я сажусь за столик. Передо мной овсянка на молоке с изюмом и, кажется, кусочками яблока. Рядом с пшеничной булочкой кусочек сливочного масла и соусник с ягодным джемом, зерненый творог с малиной в упаковке и чашка восхитительно ароматного какао с маршмеллоу. Когда я вижу его, в голову приходит идея.

– Доброе утро, – негромким голосом обращаюсь к Кристине. Девушка делает вид, что не слышит меня, и продолжает отстраненно смотреть на горы. – У меня какао, а я его не люблю. Не хочешь забрать себе?

Крис поворачивает ко мне голову и оценивающе осматривает меня. Кажется, она не узнает меня. Впрочем, неудивительно – я сама себя тогда не узнала в зеркале после того, как Элла меня собрала. Да и Крис была уже в дрова, когда мы с Артуром пришли.

– Хочу, – капризно дует губы девушка, при этом не двигаясь с места. Я понимаю – она ждет, что я ей, как официантка, подам какао. Что ж, ладно. Я беру чашку и отношу ее Кристине. Я читала, что в какао кофеина меньше чем в кофе и чае. Думаю, ничего не произойдет, если она выпьет его вместо меня. Ставлю на столик и тянусь за ее травяным чаем. По запаху вроде мята-мелисса. Девушка грубо отпихивает мою руку: – Это мое!

– Но ты же не хочешь его? Я думала, у нас обмен, – растерянно лепечу я.

Мажорка презрительно фыркает:

– Мы об этом не договаривались. Ты спросила, хочу ли я какао. Я его захотела. О чае речи не было. Проваливай.

Вот же хамло. Я уже разворачиваюсь, чтобы вернуться к своему завтраку, как меня захватывает злость и негодование. Да какого черта все должны прогибаться под богатенькую неврастеничку-наркоманку?! Я всю жизнь держу язык за зубами, молчу в тряпочку и коплю обиды, когда мне грубят или насмехаются. Сколько раз Дина измывалась надо мной, когда была маленьким деспотичным капризным ребенком?! Ей всегда все сходило с рук, а я не могла сама за себя постоять. Пора этому положить конец.

Твердым уверенным движением руки я беру чай и несу его за свой столик, не оборачиваясь на базарные оклики Кристины. Не глядя на нее, приступаю к завтраку. Краем глаза замечаю, как мажорка подхватывает поднос и тащится ко мне. Надеюсь, она не решила вывалить его содержимое мне на голову.

Крис с грохотом ставит поднос рядом со мной, едва не запутавшись в капельнице, и садится на свободный стул. Пока я думаю, как завязать с ней разговор, мажорка бурчит:

– Хоть какая-то компания в этой дыре.

– Ты одна здесь лежишь? – я зацепляюсь за ее фразу.

Кристина открывает свою пачку творога, игнорируя молочную кашу.

– Ага, одна на весь этаж. Вроде, в мужском отделении кто-то есть, но туда не пускают. Боятся, что студенты начнут шпилиться.

– Мне кажется, когда лежишь в больнице, точно не до этого, – я стараюсь пошутить, но несмотря на мой смешок, Кристина не выкупает юмора.

– Ты тут с чем? – спрашивает она. Если закрыть глаза на серость ее лица и темные круги под глазами, выглядит она достаточно живо и бодро.

– Неудачный спуск с горы.

– А чего не в травме тогда?

– Я ничего не сломала, просто ушибы и обострившийся тонзиллит. – Кристина сводит брови, и я поясняю: – Температура и ангина.

Мы какое-то время молча завтракаем, пока я не решаюсь спросить в ответ:

– А ты с чем лежишь?

Девушка угрюмо усмехается:

– Ты должна это знать.

Теперь уже я свожу брови в недоумении. Так она узнала меня? То, что мы обе были на той вечеринке? Может, ей стыдно, что я увидела ее в тот момент? Но следующая фраза Крис развеивает мои опасения:

– Весь универ знает о девице с передозом.

Я напрягаюсь. Мы переходим на опасную тему. Если я ляпну что-то не то, Кристина может психануть – ее нервы явно сильно расшатаны – и заигнорить меня.

– Да, слышала, – подтверждаю я и добавляю проникновенным голосом: – Такое может случиться с каждым. Накачали на вечеринке и…

Крис фыркает:

– Накачали? Интересно, кто такой слух пустил. Все знают, что я наркоманка. Кристина Рипп – дочка тех самых Риппов – наркоманка.

Интересно, каких тех самых Риппов? Наверное, мажоры, чьи семьи вертятся в богатых кругах, в курсе.

– Я новенькая, так что не в курсе всего… этого. Значит, тебя не накачали?

Крис едко улыбается одни уголком рта:

– Что, боишься сходить на вечеринку и уйти без трусов? Забей, здесь такое не проворачивают. Можешь тусить спокойно, только если не собираешься ни с кем спать, обозначь границы заранее, тогда точно не попадешь в неловкую ситуацию в кладовке для швабр.

– А ты попадала в такую ситуацию?

– Я и не в такие попадала…

– А где ты… эм… – я понижаю голос до шепота, озираясь по сторонам: – Где ты купила?

Крис весело смотрит на меня исподлобья:

– Что, тоже захотелось откинуться? Разочарую, на территории универа это нереально, я узнавала. Когда меня сюда запихнули, я провезла с собой немного, – ее руки начинают едва заметно трястись, а во взгляде читается безумие от зависимости: – Я не хотела принимать, но мне было спокойнее, что у меня есть. А потом все так накопилось, я захотела расслабиться и приняла сразу все. Я даже забыла, как после перерыва мощно накрывает. А еще и с алкашкой…

Значит, все-таки ни Глеб, ни кто-либо другой к передозу Кристины не имеет отношения. И то было не покушение на Артура. По крайней мере, все сводится именно к этому. Каждая деталь событий того вечера нашла свое объяснение.

Впрочем, всегда можно притянуть за уши версию о том, что в пиве все же что-то было, из-за чего Крис накрыло сильнее обычного. Я пока не буду ее отбрасывать, но и всерьез рассматривать больше не имеет смысла.

Девушка откидывается на спинку стула и пытается успокоить дергающуюся ногу. Проследив за моим взглядом, пристыженно поясняет:

– Из-за нервов.

В эту минуту я вижу в ней недолюбленую девочку, от которой хотели слишком много. Ее родители не хотели себе такую дочь, как Кристина, им нужен был ребенок с определенными навыками, способностями и талантами. Но Крис росла совершенно обычной девочкой. И сломалась, когда семья пыталась ее перекроить и подстроить под свои запросы.

– Не начинай, – глухо кидает мне Крис, опустив глаза в пол. – Если предложат попробовать, не соглашайся. Я хочу завязать. Я правда хочу. Каждый раз я клянусь, что это самый-самый последний кайф. И снова начинаю. Потому что плохой день. Потому что родители достали. Потому что стало грустно. Бросать очень больно. Физически, морально… Потом наступает затишье. И я будто могу управлять ситуацией. Могу контролировать. А потом плохой день… или родители достали. Или вечеринка. И все… Все…

Она хватается за голову и вцепляется в афрокудри, раскачиваясь взад-вперед. Мне становится ее жаль. Крис больна. Ей нужна помощь и любовь. Родительская или хотя бы дружеская.

Я осторожно кладу ладно ей на плечо, подрагивающее от всхлипов Кристины.

– Мне говорили, родители заберут тебя в рехаб. Там специалисты, тебе помогут.

Девушка судорожно кивает:

– Я хочу туда. Только там меня понимают. В рехабе хорошо. Но эти чертовы врачи меня не пускают, держат здесь, лечат! А от чего они меня лечат?! Меня могут вылечить только в рехабе, здесь одни дауны!

Крис переходит на крик и перестает держать себя в руках. Девушка со всей силы переворачивает и отбрасывает свой поднос, а затем и мой. Я вздрагиваю от звонких звуков разбившейся посуды. По всей рекреации разлетаются осколки и ошметки завтрака. Настроение Кристины скачет как на американских горках. И сейчас она, кажется, на пике гнева.

На шум прибегает медсестра и еще кто-то из медперсонала.

– Кристиночка, зайка моя, не сходи с места, здесь везде осколки, ты можешь пораниться, – ласково просит женщина, осторожно продвигаясь ближе. На меня никто не обращает внимания, понимая, что я не несу опасности ни для себя, ни для окружающих. Я просто невольный зритель.

– Да пошли вы все! – разъяренно визжит Крис и бросается к выходу из рекреации прямо по осколкам. Такое чувство, что она намеренно побежала в самую их гущу. Двое молодых мужчин проворно ловят ее. Девушка брыкается и вопит, а я замечаю, что ее стопы уже в крови.

У меня стоит в горле ком, когда я слышу, как постепенно вопли Кристины становятся дальше от меня и тише. Медсестра пробирается ко мне через разбросанный завтрак.

– Хорошая моя, посиди, пока здесь не подметут. Новый завтрак принесут тебе в палату.

– Почему она такая… нестабильная? – испуганно спрашиваю я. Никогда не видела, чтобы люди себя так вели.

Медсестра сочувствующе вздыхает:

– У нее ломка. Она же наркозависимая. Бедная девочка. Чтобы вылечиться, нужно иметь железную силу воли. Перед приступом агрессии она не говорила что-то о наркотиках?

– Говорила, – киваю я.

– Тогда все понятно, она что-то вспомнила, и это спровоцировало приступ. Ее родители смогут приехать за ней только через неделю, поэтому пока она проходит лечение здесь. И думает, что это мы ее насильно держим, а не ее родители перенесли поездку. Мы ей не говорим правду, чтобы это не травмировало бедную девочку. Она так ждет родителей и того, что ее отвезут в рехаб.

– Она сможет когда-нибудь полностью избавиться от зависимости?

Медсестра пожимает плечами:

– Кто знает… Если постарается, то все возможно. По крайней мере у нее есть семья и деньги, которые ей дают возможность поправиться. Не у всех есть такие блага.

Я молча наблюдаю, как санитары подметают пол, щеткой размазывая овсянку и джем по паркету.

– Кстати, к тебе посетитель, – более жизнерадостным тоном говорит медсестра.

Я оживляюсь. Кто? Артур? Ян? Элла?