В 45 я влюбилась опять (СИ)

Глава 24

— Подыграй, — шепотом возвращает мне мое же вчерашнее предложение.

И не успеваю подумать, как легкий поцелуй углубляется.

Теплые, мягкие, чуть шершавые губы скользят по моим.

И мне бы оттолкнуть его. Наверное… надо.

Или нет.

Запуталась Марья Андреевна.

Пальцы как кошачьи лапки сжимаются на его талии, стягивая футболку в кулаки. Под ними напряженные мышцы.

Дышим друг другом. Стучим сердцами в одном ритме. Сладко так на губах.

Забыто давно уже.

У меня последний первый поцелуй с мужчиной был во времена мамонтов еще.

Иван, обнимая все также одной рукой, вжимает в себя.

Это так сейчас все по-настоящему.

Хоть и игра.

Игра, больше похожая на жизнь.

В голове эйфория, как после последнего звонка.

— Хм, хм, — откашливается опекунша, а я с последнего звонка на педсовет возвращаюсь.

На Ивана смотрю.

У него на губах непонятная хитрая ухмылка, глаза горят.

Отпускаю его, разворачиваюсь к ней. Вниз по лестнице грохот, как шаги какие-то. Кто-то или вверх или вниз.

Сердце уже не в унисон. Трясется, как звонок с урока.

— В общем так. Я напишу отчет, а там как руководство решит. Внешне все как будто и не плохо, но это внешне. Раз жалоба поступила, значит, есть на то причины.

— Так вы жалобщика-то самого проверьте, — Иван снова обнимает меня одной рукой. Доигрывает.

Меня потрясывает всю. А если переиграли? Как не навредить.

— Дети — у вас, поэтому проверяю вас. Мужчина и женщина, которые живут в гражданском браке с разнополыми детьми — это всегда риски.

— Какие риски? Лучше бы было, если бы дети и Марья Андреевна жили в кризисной комнате? С еще десятком таких же? Или в приюте?

— У детей есть отец.

— Отец? — взрываюсь я. — Этот отец при разводе разменял нашу двушку, оставив мне и детям однокомнатную квартиру! А теперь обвиняет меня, что я плохая мать.

— Я не занимаюсь семейными разводами. Мое дело — смотреть сейчас и реагировать по факту. А я вижу, что дети, пятеро, причем, разнополых, живут в незаконных отношениях.

— Вы все посмотрели, что хотели? — понижает голос Иван, сжимая мое плечо.

— Да.

— Тогда до свидания. И следующий раз предупреждайте о своем визите.

— Вы бы не хамили, мужчина.

— Вы бы не портили людям с утра настроение.

Женщина спускается, бухтит еще что-то про крутые лестницы.

— Все нормально будет, не волнуйся, — шепчет мне Иван и отпускает.

А я теперь не понимаю. Что дальше-то?

Нормально, это как? И нормально ли?

Маша, ты как малолетка. Губы горят от поцелуя. Щеки горят. Сердце кадриль вытанцовывает.

И за опеку за эту теперь боюсь.

И за поцелуй этот. Как вспомню… снова волоски на руках шевелятся. В груди басит сердце. Низко так, медленно, густо. Трепещет, отдавая в висках.

Что-то пошло не так. Доподыгрывалась, Марья.

Дети сидят за столом.

Все молчат. Напряжены.

Кости только нет.

— Все нормально, — успокаиваю их, пока Иван выпроваживает опекуншу.

Подумать только. Я сама с ними сотрудничала пару раз по работе. Но никогда не думала, что сама могу оказаться не на их стороне.

Убираю со стола, чтобы отвлечься.

— Что она хотела? — спрашивает Полина.

— Неправильно, что мы тут живем, — отвечаю ей.

— А что такого?

— Взрослые должны жить вместе в браке, тем более, воспитывая детей.

— Да полстраны так живет.

— Ты откуда знаешь, как полстраны живет? — спрашивает Иван, закрывая за собой дверь.

Я мельком на него и собираю дальше посуду, отворачиваясь к раковине. Включаю воду. Намыливаю все.

— И что они хотят? Что теперь будет?

Я выключаю воду и разворачиваюсь к ним.

— Нам лучше уехать от вас. Меньше проблем будет. У всех.

— У кого-нибудь есть проблемы от того, что Марья Андреевна живет с сыновьями у нас? — Иван спрашивает у дочек. Те отрицательно машут головой. — Ну вот, у нас проблем нет. Поэтому то, что там они говорят, что хотят, пусть пишут в свои отчеты. Пусть докажут сначала. Так что никто никуда не уезжает. Это раз. Мы с вами, Марья Андреевна, потом обсудим это подробней, это два. И три — идем чистить снег.

Что обсудим? Он же шутит это, про брак…

— Пап, я можно не пойду? — сразу отпрашивается Поля.

— Тогда помогаешь Марье Андреевна, в чем она скажет.

— Ладно.

— Маш, и не отпускай ее. Я не могу ее научить всему, что должна знать женщина.

Я быстро киваю и снова отвожу взгляд.

Полю-то я научу.

Как с ним вести себя после этого поцелуя.

Неловко так.

Если шутка была, то слишком задела меня. Если не шутка, то.… ну нет… какие мне не шутки в таком возрасте.

И хуже всего, что мне понравилось. Не должно было, а понравилось.

Лучше уехать. Зарплата скоро, гостиницу сниму.

А если не шутка?

Тогда не хочу я что-то строить уже новое. Сложно это в нашем возрасте. Не гибкие мы. У каждого свое прошлое. Бывшие, дети. Слишком много всего должно притереться.

И это не должно быть в духе спасательства. Не на этом должно все строится.

И я не подарок. И он, скорее всего, с косяками. Первая жена понятно где. А вторая-то чего сбежала?

Господи, сделай так, чтобы мне это все показалось только.

И да, надо уезжать срочно отсюда, пока не зашло все дальше, чем есть.

Все вываливают на улицу, оставляя нас с Полей в доме.

— В чем мне вам помогать? — спрашивает лениво.

Не хочет она ничего. Понятно и так.

— А что ты сама хочешь?

— Пока папа на улице, хотела бы сделать ногти, чтобы не комментировал ничего.

— Ты сама себе делаешь?

— Да. Там же не сложно. Мне час всего нужен.

— Ты же понимаешь, что он узнает все и поймет.

— Ну, поругает. А так я хотя бы чуть-чуть позанимаюсь тем, что мне нравится, потом он вообще не даст.

— Я тебя не держу. И я тебе фактически никто, чтобы ты меня слушала.

— А папа?

— Ты же сама сказала, что поругает и поругает. Ничего страшного. Подскажи мне только, пожалуйста, что приготовить? Что все любят?

— Все любят плов. Но мы делаем его только по выходным и летом, потому что это надо на мангале, а у папы нет времени.

— Ну, если бы твой папа распалил нам мангал, то я бы приготовила.

— А вы умеете?

— Умею.

Умею на плите, но думаю, там главное начать, а советчики быстро соберутся на помощь.

Поля бегом к окну и распахивает его.

— Пап, — зовет его раздетая. Заболеет же. — Растопишь мангал, Марья Андреевна приготовит плов?

— Мы же не планировали.

— А мы запланировали. Растопишь, пап?

— Ты тоже будешь помогать.

Мнется.

— Буду.

— Хорошо.

— Я тебя люблю.

Захлопывает окно.

Иван даже не представляет, как отгораживает от себя дочку своей этой принципиальностью.

— Полин, слушай, сегодня у папы твоего ночная смена, если я не ошибаюсь.

— Да.

— Давай сейчас ты мне поможешь, а потом весь вечер будешь заниматься ногтями и чем хочешь.

— Правда можно будет?

— Да.

— Нас обычно бабушка забирает к себе, если папа на работу в ночь.

— Ну сейчас же я с вами. Зачем нам к бабушке, правильно? И завтра выходной, можно подольше посидеть вечером.

— Спасибо, Марья Андреевна.

— Поль, ты режешь или чистишь?

— Можно я буду резать? — показывает свои ногти.

— Хорошо.

Я чищу морковку и передаю ей.

— Поль, ты вот любишь рисовать, да? Ну там макияж, маникюр, а ты не пробовала просто рисовать на бумаге?

— Пробовала. Это не то.

Режет морковку.

— А что не то?

— А вы к чему это, Марья Андреевна? Тоже хотите мне другое занятие найти?

— Нет, хочу понять просто.

— На бумаге это для кого? Нарисовал и сложил в стопочку на шкаф. А я хочу, чтобы это все видели. Чтобы люди радовались и улыбались.

— Ты думаешь, они смотрят на тебя и радуются, улыбаются? Открою тебе тайну жизни, но никто за тебя не радуется, кроме твоих самых близких людей.

— Так я это не для них делаю.

— А для кого?

— Ну то есть, не для тех, кто смотрит, а для тех, кого я крашу.

— А кого ты еще красишь?

— Подружек.

— И когда ты успеваешь? Уроки прогуливаете, что ли?

Молчит. Ляпнула лишнего. Я-то думала, откуда там прогулы.

— Только папе не говорите.

— Поль.…

Передаю ей одну морковку.

— Одна моя подружка бедно живет, у нее денег хорошо, если на обед и проезд хватает. Другая некрасивая. У третьей прыщики. А я умею это все скрыть и сделать красиво.

Красиво делать она и вправду умеет.

— Поль, а ты знаешь, почему твой папа против?

— Потому что это пустая трата времени и это не профессия, — закатывает глаза.

— Поль, — начинаю чистить лук, — а ты не думала, что не в этом дело?

Оборачивается на меня.

— Он сам так говорит.

— Это, Поля, вершина айсберга, прям вершина-вершина. Многого он тебе не говорит. Боится, что не поймешь или наоборот боится подкинуть идей. Ну, и еще думает, что ты сама все понимаешь.

А она похоже не понимает. Мелкая она еще.

— А что еще?

— Иван Андреевич — мужчина. Он видит все со своей стороны. И конечно у него большой опыт. Хорошо, если ты встретишь мужчину, который будет тебя любить больше, чем отец.

— Иногда мне кажется, что он больше любит Виолетту.

— Неправда. Он любит вас всех одинаково. Просто в какой-то момент кому-то может больше это показывать.

Отдаю ей лук.

Сама замачиваю рис.

— Поль, отцу не жалко, чтобы ты этим занималась. Просто, откуда у тебя это хобби?

— Все девочки любят краситься.

Да, но я хочу подвести ее к другому.

— Да. Но у него в жизни был другой пример. И ты знаешь о чем я. Одна женщина сделала это своим смыслом жизни. Семью разрушила, от ребенка отвернулась.

— Вы о моей маме?

— Да.

— Вы думаете дело в косметике? Думаете, если бы она не красилась, то была бы другой?

— Я не знаю, Поль. Но твой отец видит в этом четкие причинно-следственные связи. Она делала так, получила такой результат. И он боится, что если ты будешь делать так, то получишь такой же результат.

Она молчит. Думает. Режет лук. Трет слезы.

— Он мне никогда этого не говорил. Вообще ее никогда не упоминал. Чтобы там сказать, что я буду, как мать. Нет такого.

— Это так, Поль.

— Он боится, что я буду, как она?

— Да.

— Да я вообще никуда не хожу. Я дома все время, я учусь. Мелких этих забираю постоянно. Уроки у них проверяю. Я же понимаю, что старшая и что все равно что-то надо делать мне. Потому что мамы нет. Ни у кого ее нет, — сжимает губы и раздувает крылья носа. — Я все делаю, чтобы ему было легче, а взамен прошу только заниматься тем, что мне нравится. Я же даже не для себя это делаю. Мне нравится это делать для других, понимаете, Марья Андреевна? — вытирает рукавом слезы. — Если бы он разрешил мне учиться, я бы себя могла и не красить. Мне нравится это делать для других. Врачи же не для того учатся, чтобы себя только лечить. Или там парикмахеры, чтобы только себе прически делать. Они для людей это делают. А на мне клеймо, что я буду как она?

— Ну, тише, девочка моя, — обнимаю ее. — Полюшка, — глажу ее по спине, — тебе надо с ним поговорить вот так. Откровенно. Рассказать, что ты думаешь. Как мне.

— Вы меня понимаете, а он глухой. Он не услышит. Он упрямый.

— Не говори так про папу, он у тебя очень хороший. И любит тебя. Просто найди слова, чтобы услышал. Докажи ему, что ты не такая как она. Что для тебя в этом глубокий смысл, что ты это не для себя делаешь, а для других. Пусть пока они только подружки.

Шмыгает носом и отстраняется.

— Я в пятнадцать хотела быть учительницей. У меня дома стоял такой темный лакированный шкаф, и я его весь исписала мелом. Вместо доски у меня был. Представляешь, в школе крала мел, а дома как учительница учила свои игрушки. Объясняла им все. Да, это тяжелая профессия, но я себя в другой не представляю. Поэтому я за то, чтобы развивать то, что нравится.

— Если честно, я хочу куда-нибудь поступить и от них уехать.

— Поль.…

— Я не хочу быть им, — кивает на улицу, — мамой. У них своя мама. У меня своя. Да, мы сестры. Но я не обязана им заменять ее. Я хочу с подружками после школы погулять, а не собирать всех и вести домой.

— Ты большая умничка, — глажу ее по голове, — и без тебя как папа справляться будет?

— Не знаю. Он меня все равно не отпустит.

— Давай сейчас вытрем слезы, хорошо? Чтобы мужчины наши не поняли ничего, — протираю ей кухонным полотенцем глаза. — Не надо им видеть. Это наше секретное оружие, но в другом деле. Я могу тебе помочь, если хочешь. Я могу тебе посоветовать, но тут, Поля, только ты справишься. Это ваши отношения с отцом. Я могу направить, но за вас все сделать не могу, хотя и хотела бы.

— А что делать?

— Во-первых, надо набраться терпения.

— И что, он разрешит?

— Разрешит. Куда он денется.

— Что надо делать? — вытирает решительно нос.

— Запомни сразу чего делать не надо. Манипулировать и обманывать. Искренность — вот твое женское оружие.

— А можно я еще не буду больше мамой для мелких?

— Пока я тут живу, я возьму на себя эту функцию, но ты же понимаешь, я уеду, когда найду, где мне жить. Полин, а где мама Виолетты и Милы? Можешь рассказать? Чтобы я понимала, что тут у вас, и не испортила ничего.