В 45 я влюбилась опять (СИ)

Глава 34

Затмение сходит, когда я выбираюсь из душной кабинки в прохладу ванной комнаты.

Что мы наделали…

Запаковываюсь в полотенце. Провалиться бы сейчас куда-то поглубже. Надеваю чистое белье.

— Маш, — вздрагиваю, когда руками касается меня и разворачивает к себе.

Заслоняет плечами свет.

— Не надо ничего говорить, — кладу ему пальцы на губы.

Усмехается и хохочет.

— Тогда буду сразу делать.

Губами толкает мою ладонь. Сметает ее на пути, уворачиваясь и целует. Влажные, горячие губы, от которых глаза сами закрываются.

— Останешься сегодня спать у меня.

Машу головой из стороны в сторону.

— Да.

— Нель.…

Прикусывает мою нижнюю губу.

— Тогда к тебе.

— Ты с ума сошел?

— Я утром рано уйду.

— А если кто-то придет и увидит?

— Они спят.

— А если проснутся?

— Не проснется никто.

— Нет.

— Да… Маш. Ну мы же взрослые люди.

Боковым зрением только вижу движение какое-то.

Резко поворачиваюсь к двери. Ваня за мной. Дверная ручка нажата.

Черт! Дверь на себя тянет кто-то.

Если Костя или Поля, то все поймут.

— Папочка, ты тут? — Виолетта.

— Да, детка.

Тут же синхронно быстро начинаем одеваться.

Вот тебе и взрослые.

— Через пятнадцать секунд выходит к ней.

— Пап, мне плохой сон приснился, — всхлипывает.

— Иди ко мне.

— Я тебя потеряла.

— Я в душе был.

Я жду, когда они уйдут.

— А ты с Марьей Андреевной был в душе?

Заглядывает ему через плечо. Замечает меня.

Все. Это конец.

Завтра об этом будет знать весь дом.

— Нет, мы кран чинили.

— А что с ним?

Я выхожу за ними из ванной. На первом этаже везде свет, поэтому Ваня идет и все выключает.

— Марья Андреевна пошла в душ, а потом у нее сорвало кран.

Смотрит на меня и, поджимая губы, еле сдерживает озорную улыбку, поводит бровью.

— Так, Марья Андреевна?

— Да....

Ничего не остается, кроме как врать на пару.

— И мы теперь мыться не сможем?

— Мы все починили. Вымокли сами, но починили.

— Пап, а можно я с тобой сегодня буду спать? Мне страшно.

— У тебя своя кровать, Вил.

— Иван Андреевич…

Смотрит на меня, не понимает намеков.

Подхожу и поднимаюсь к его уху.

— Ребенок боится, — шепчу ему, — лучше, если ты будешь рядом. Девочке важно знать, что у нее всегда есть защита в виде папы. Потом проблем меньше, когда вырастет. Доверять будет.

Мечется между мной и ней.

Я ценю.

Но она сейчас важнее, если смотреть глобально. Мне вряд ли поломает жизнь то, что он сегодня будет ночевать не со мной, а вот для Виолетты это важно.

— Ладно, идем.

— Спокойной ночи, Марья Андреевна, — одновременно мне говорят и поднимаются к себе.

Я выдыхаю, что нашла способ улизнуть.

Я наконец тоже добираюсь до кровати. Залажу под прохладное одеяло. Заворачиваюсь, чтобы скорее согреть его.

Какой же он пожарный после этого. Затушить должен был, а он только распалил все.

За две попытки не справился.

Натягиваю на лицо одеяло. Прячу свое довольную улыбку от всего мира.

Боже…. Что я там ему говорила…

Тогда казалось так смело, сейчас думаю глупо. И стыдно.

Стыдно и глупо.

Не спорю, нравится этот его напор. Что-то первобытное в этом есть. Схватил, затащил к себе в пещеру. Принудил. Да не долго сопротивлялась, но разве устоишь тут…

Надо было уезжать раньше. Теперь с каждым разом все сложнее. И больше всего я тут боюсь ухудшить отношения с сыновьями. Ваня сегодня есть, завтра может уже сдуть ветром. А отношениями с детьми я не могу рисковать.

Зажимаю между ног одеяло.

Мммм…

Пытаюсь расслабиться. Бедра ноют. Плечи гудят от его пальцев. Губы горят.

И самые яркие ощущения внутри до сих пор, кажется, эхом разносятся по венам.

Просыпаюсь до будильника. В доме тишина и темнота.

Иду в душ, пока нет очереди. На этот раз сначала прислушиваюсь, есть ли кто-то там.

Но сама себе вру же.

Если он там будет, сопротивляться буду, но все равно зайду туда. И дверь там на защелку дам закрыть. И раздеть себя дам.

И хорошо, что там никого.

Воспоминания только. Стиралка, душевая. Ручка дверная.

Слишком все хорошо для реальности.

Сама пока не понимаю, чего я хочу. Чего он хочет. Чего хотят все дети.

После душа готовлю завтрак, достаю мясо из морозилки на вечер. Кормлю котов. Бужу сначала своих, потом Полю, Милку. Виолетты нет в комнате. Похоже, она осталась у Ивана. Поэтому приходится к ним идти.

Стучу сначала тихо. Потом заглядываю. Глубоко вдыхаю.

В комнате темно, воздух насыщен его запахом. Глубоким, мужским.

— Виолетта, — замечаю торчащую ногу в детской пижаме из-под одеяла. — Пора в школу.

Ваня что-то бурчит.

— Виола, не успеем.

— Маш, пять минут и мы придем, — Ваня подтягивает к себе дочку и они продолжают дальше вместе сонно хрюкать.

— Иван Андреевич, вы можете дальше спать, девочку только мне отдайте. Ее еще заплести надо. Или сами сегодня будете косы плести?

— О неееет, раскрывает одеяло. — Давай, Вилка, поднимайся.

Косы и прически — это его “любимое”. Иногда заплетает Полина, иногда он сам делает хвост, но даже это целая процедура. Поэтому при любой возможности мне это отдает.

— Ну, папочка….

— Давай-давай, собираться надо, — целует ее и выталкивает из-под одеяла.

Виола сонно поднимается и плетется к выходу.

— Марья Андреевна, хотел спросить вас, — окликает серьезно меня.

— Да.

— Виолет, иди, завтракай.

— Угу, — полусонная идет как зомби.

— Мы можем сделать вид, что вчера ничего не было? — первой шепчу я.

— Конечно, — спокойно и равнодушно отвечает.

И я рада, конечно, но думала, это как-то по-другому скажет.

— Что ты хотел спросить?

— Можешь подойти, чтобы не кричать?

Прикрываю дверь и в полумраке подхожу ближе.

— Слушай, — шепчет, — садись-садись, — показывает на кровать.

Я присаживаюсь.

— Ты слышала что-нибудь, — приподнимается на локте. Я так плохо его слышу, что наклоняюсь ниже, — про захват питона?

Чего?!

На раз-два скручивает меня, тянет на себя, перекидывает и наваливается сверху. Затыкает рот поцелуем.

Большой он такой, но при этом тяжесть тела такая приятная.

И не сбежать, но и не больно.

Тело снова все оживает. Нейроны вспыхивают.

Мамочки, Божечки…

— Иван Андреевич! — тихо шиплю на него.

Шершавые сухие губы по шее. Как от спички все гореть начинает. Щетиной царапает кожу.

— Сегодня ночью встречаемся у тебя, поняла?

Вопрос, больше похожий на утверждение.

— Иди, — шлепает по попе и отпускает.

Чего?! Хах.

Но сбегаю, пока отпускает.

За завтраком все валится из рук. Собраться не могу. Все кажется, что все все слышали. Или Виолетта может что-то сказать. Не со зла, но может ляпнуть.

Все сонные, хоть и легли рано. А если не спали и слышали что-то? Позор какой…

А когда на кухне появляется Ваня, так и вообще отворачиваюсь, кажется от стыда всеми цветами радуги переливаюсь.

— Доброе утро всем.

— Доброе утро, — все хором ему отвечают.

— Маш, сделаешь мне кофе, пожалуйста?

— А поесть? — оборачиваюсь.

— Я всех развезу, потом на тренировку, потом поем, — вроде отвечает как обычно, но этот прямой взгляд в глаза волнует все внутри.

Поэтому не спорю, просто делаю кофе.

— Все встали, где Полина?

— Она в душе, — отвечает Мила.

— А он же не работает! — выдает Виолетта.

Я на Ваню.

— Работает все. Жуй.

Я медленно выдыхаю. Вот оно. Аукаться теперь постоянно будет.

Наконец это утро заканчивается тем, что Иван отвозит нас всех в школу, сам уезжает по делам.

Дети здорово помогают не уйти в фантазии и придерживаться реальности. Потому что один взгляд на Виолетту и я вспоминаю ее отца. Они очень похожи. И часто, хмурясь, когда решает что-то, она смотрит ну точно как он.

После третьего урока вызывает к себе директор.

— Марья Ивановна, — директор отрывисто взмахивает распечаткой. — Знаете, что это?

— Нет, — спокойно отвечаю, предполагая, что это какой-то очередной отчет.

— Из опеки письмо пришло. Просьба о характеристике на семью…

— Какую?

— Вашу.

Протягивает мне бумагу.

— В пятницу вечером, — стараюсь говорить ровно. — Я встречалась с подругами в ресторане. Это не запрещено законом. Там был мой… бывший муж, его задело, что я не дома сижу, а отдыхаю. Вот он и раздул.

— Вы думаете опека не понимает, когда раздуто, а когда нужны меры? — морщит лоб директор, поправляет очки. — У меня хватает своей работы, и я не желаю разбираться в ваших семейных неурядицах. У нас школа, Марья Ивановна! Мы мало того, что должны следить за детьми и их семьями, так теперь еще и за учителями? Семья состоит на учете, дети в сложной ситуации.

— Да не состоим мы ни на каком учете.

В кабинете душно, запах старых учебников и кофе. Я пытаюсь сглотнуть, чтобы не сорваться на повышенный тон.

— Дети живут не с родным отцом, а с посторонним мужчиной.

— Это не посторонний мужчина. Это отец одной из моих учениц.

— Что? Вы еще и семью разбили?

— Не разбивала я ничего, — уже ничего не остается, как глупо оправдываться, потому что каждое слово, как снежный ком накатывается и против меня оборачивается. — У них нет матери.

— У вас у самой все неблагополучно, так вы решили и в другую семью влезть, чтобы и их подставить?

— Их родной отец такой же посторонний им, как Иван Андреевич.

— О, только не рассказывайте мне про «чужих-не чужих»! — фыркает директор. — Важно то, что теперь опека требует от школы характеристику на семью. А вы у нас… учитель начальных классов, пример для всех, вы вкладываете малышам базу. Вы должны быть примером. Как я напишу положительный отзыв, если у нас такой скандал?

— Опека к нам приходила в субботу утром, все нормально было.

— Это для вас нормально. Для них — нет. Тут ваше имя фигурирует, — директор сухо стучит пальцем по бумаге. — Либо пишите объяснительную, как все произошло, либо…. придется принимать меры.

— Какую объяснительную? У меня сгорела квартира. Это моя личная трагедия. Я просила у вас материальную помощь, премию. В школе нет денег. Зарплаты учителя хватит на неделю, чтобы в гостинице пожить. А мне еще надо вещи купить, продукты, ничего не осталось. И да, я согласилась на предложение одного из тех, кто не побоялся пригласить пожить к себе женщину с двумя детьми. Это, по вашему, заслуживает того, чтобы писать на меня жалобы?

— И это «ваша личная трагедия» уже выплеснулась за порог вашей квартиры, — перебивает директор. — В школе нам скандалы ни к чему! Так и знайте, репутацию учреждения надо беречь.

— У нас все хорошо. Спокойно. Мы начали ремонт в квартире. Скоро вернемся домой.

— «Спокойно»? — директор сужает глаза. — Вот, согласно документу, в субботу, наоборот, все было на грани происшествия. Полиция, опека… Как вам доверять класс?

— Это было недоразумение, — киваю, стараясь удержать ровный тон. — Опека сама признала, что нас не в чем было обвинить. Разве вы прежде имели претензии к моей работе?

Директор вздыхает недовольно.

— Раньше — нет. Но вы понимаете, каково это для школы, когда вокруг нашего сотрудника поднимается шум и вопросы об опеке? Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто мы покрываем какие-то неблагополучные истории.

— Ничего неблагополучного у меня нет, — твердо заявляю, глядя прямо в ее прищуренные глаза.

Директор стучит ручкой по столу, потом вздыхает.

— Хорошо. Мы напишем официальный ответ. Укажем, что дети проживают с вами, что отец не участвует в воспитании, и что в субботу случилось нечто, не касающееся учебного процесса. Но предупреждаю: еще одно письмо от опеки или полиции — будем рассматривать вопрос о соответствии занимаемой должности.

Мне хочется выпалить все, что в душе: несправедливо так давить на меня, когда сама еще справляюсь с ситуацией! Но сдерживаюсь.

— Спасибо.

— Марья Андреевна, — поджимает губы директор, — это не мои проблемы, а ваши. Решайте. И сделайте так, чтобы школа не была замешана.

— Хорошо.

Я медленно киваю. В голове стучит мысль: «Главное, чтоб дети не пострадали, а остальное… перетерплю». А про справедливость здесь, видимо, и вспомнить некому.

— Надеюсь, вы осознаете серьезность ситуации.

Я выхожу из кабинета, чувствуя горький комок в горле и обиду. Опять приходится защищаться, будто во всем виновата именно я.