В тени мы танцуем

ГЛАВА 35

Ломая ее

ИЛЕАНА

Его губы прижимаются к моим, перехватывая дыхание и нарушая все правила, по которым я когда-либо жила. Годы, проведенные в укрытии, когда я подчинялась требованию моего отца оставаться невидимой, разбиваются вдребезги под тяжестью поцелуя Рена. Его пальцы запутываются в моих волосах, крепко сжимая, удерживая меня именно там, где он хочет. Другая рука — Боже, его другая рука — продолжает свое разрушительное исследование моей груди, давление почти невыносимо.

Я должна оттолкнуть его. Закричать. Что угодно, только не выгибаться навстречу его прикосновениям, как я делаю сейчас.

Но я не могу остановиться.

Мягкий щелчок его камеры подчеркивает каждое его движение, каждый украденный поцелуй, каждое поглаживание его пальцев. Каждый звук — знак принадлежности, утверждение того, что этот момент, эта частичка меня принадлежит ему.

— Вот и все, — выдыхает он мне в рот. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Как сильно нуждаешься в этом.

Туман в моем сознании рассеивается ровно настолько, чтобы его слова дошли до меня. Чтобы напомнить мне о том, кто он. О том, что он делает. Как глубоко он прорвался сквозь каждую защиту, которая, как я думала, у меня была, лишил меня всякой защиты. Я верчу головой, пытаясь вырваться из его хватки.

— Нет. — Его хватка усиливается, его контроль абсолютен. В одном слове звучит приказ, который заставляет меня содрогнуться. — Хватит прятаться. Больше не притворяйся, что ты этого не чувствуешь. — Его губы спускаются к моей шее, горячие и настойчивые.

— Я не...

— Лгунья. — Он прихватывает мою нижнюю губу зубами, дразняще покусывает, отчего по мне пробегает шок, затем успокаивает ее языком. — Ты не можешь лгать мне, прелестная Балерина. Я вижу это. В том, как ты реагируешь на мои прикосновения, в тех тихих звуках, которые ты пытаешься не издавать.

Словно доказывая свою точку зрения, он обводит пальцем мой сосок, вызывая вздох, который я не могу вовремя проглотить. Мое лицо горит от ужаса из-за шума, который я издаю.

Знает ли он, что никто никогда не прикасался ко мне так? Что никто не видел меня такой? Или именно поэтому он такой безжалостный?

— Я не могу...

— Не можешь? Или не хочешь? — Его губы смыкаются на моем соске, нежно посасывая, и это словно удар молнии у меня между ног. Я подавляю стон, и он тихо смеется, поднимая голову. — Плевать на папины правила, когда мой рот на тебе, не так ли?

При упоминании моего отца по венам пробегает лед. Реальность того, что я делаю — как я предаю все, чему меня учили, — обрушивается на меня.

Что бы он подумал, если бы узнал, что сейчас происходит в моей спальне? Что бы он сделал, если бы увидел это?

Рен замолкает, глаза прищуриваются, как будто он может прочитать мои мысли, и его пальцы перебирают мои волосы. Я пытаюсь натянуть топ обратно, чтобы прикрыться, но его рука сжимает запястье, останавливая меня.

— О нет, ты не понимаешь. — Его голос низкий, опасный. — Я хочу тебя именно такой.

— Кто-нибудь может проходить мимо и увидеть...

— В том-то и дело. — Его губы кривятся в мрачной улыбке, когда он снова поднимает камеру. — Посмотри, какая ты красивая. — Тихий щелчок заставляет меня вздрогнуть. — Тебе незачем прятаться. Обнаженная. Потрясающая. Моя.

Жар ползет вверх по моей шее, соски болезненно напрягаются под его пристальным взглядом. Мой взгляд устремляется к окну, к возможности того, что кто-нибудь — любой — увидит меня такой.

— Ты идешь со мной. — Его глаза встречаются с моими, удерживая меня в плену. — И останешься обнаженной, пока я не решу иначе.

— Нет... — Протест затихает, когда он сжимает мой сосок, боль перерастает в удовольствие, и я не могу сдержать вырывающийся вздох.

— Нет? — Он поворачивает экран камеры в мою сторону, заставляя меня посмотреть. Там я — раскинулась поперёк кровати, с задранной рубашкой, потемневшими от желания глазами и приоткрытыми губами.

Незнакомка с моим лицом. Девушка, которую я не узнаю.

— Мне отправить это папе? Пусть он увидит, как его идеальная маленькая девочка распадается из-за меня?

— Ты бы не посмел.

— Ооо, не дерзи мне, Илеана. — Его пальцы снова запутались в моих волосах, удерживая меня неподвижно, пока он делает еще один снимок. — Одно сообщение, и они все узнают. Все точно увидят, кем ты становишься в моих руках. — Его губы прижимаются к моему уху. — Как отчаянно ты нуждаешься в моих прикосновениях.

Мой пульс барабанной дробью бьется о ребра, темнота в его глазах не оставляет сомнений — он сделает это. Он уничтожит меня без колебаний. Эта уверенность пугает меня так же сильно, как и то, что я в его власти.

— Или, может быть... — Его рука скользит ниже, он проводит дразняще пальцами под поясом моих шорт. — Может быть, мне стоит просто разбудить папу. Позволить ему застать тебя такой. Позволить ему увидеть, что я с тобой сделаю.

— Прекрати...

— Это не то, что говорит твое тело. — Его пальцы движутся ниже, легко, как перышко, сводя с ума. — Каждый дюйм твоего естества молит о большем, даже когда ты притворяешься, что сопротивляешься. Держу пари, если бы я прикоснулся к тебе сейчас, ты бы кончила еще до того, как я засунул в тебя пальцы.

Стыд обжигает меня, но он не может заглушить правду. Он прав. Даже сейчас я не могу подавить потребность, которую он разжигает во мне.

— Ты пойдешь со мной. — Его голос не оставляет места для возражений. — Ты позволишь мне увидеть тебя. Прикоснуться к тебе. Разобрать тебя на части. — Его рот снова находит мой сосок, язык скользит по нему, посылая искры по всему моему телу. — Я буду играть с тобой, пока от тебя не останется ничего.

Он отступает, и воздух холодит мою кожу, по ней бегут мурашки. Я двигаюсь, чтобы прикрыться, но его глаза сужаются.

— Я же сказал, не надо. — Приказ в его голосе заставляет меня замереть. — Попытаешься прикрыться, и эти фотографии попадут прямиком к папочке. Все до единой.

От этой угрозы не должно было разливаться тепло внизу живота, не должен был учащаться пульс, но это произошло. И я ненавижу себя за это.

— Встань.

Мои ноги дрожат, когда я соскальзываю с кровати, камера фиксирует каждое неуверенное движение, каждую секунду моего стыда.

— Красивая. — Он кружит вокруг меня, пожирая глазами каждый дюйм кожи, который я не могу скрыть. — Повернись ко мне.

Я сглатываю, медленно поворачиваясь, моя кожа горит под его пристальным взглядом.

— Стой так. Посмотри на меня.

Затвор снова щелкает, и звук становится оглушительным. Я слишком остро ощущаю свою обнаженную кожу, из-за прохладного воздуха мои соски твердеют еще сильнее.

— Пожалуйста, Рен. — Я больше не знаю, о чем умоляю. Прикрыться? Снова почувствовать его руки на себе? Покончить с этим или чтобы это никогда не прекращалось?

— Хватит прятаться. — Он хватает меня за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — Хватит притворяться. — Его большой палец протискивается между моих губ.

Все кажется извращенным, неправильным, как будто он раскрывает частички меня, о существовании которых я никогда не подозревала.

— Каждая секунда твоего колебания приближает тебя еще на секунду к тому, что папа увидит тебя такой.

Я двигаюсь. Окно открывается, и прохладный ночной воздух омывает мою кожу, заставляя все казаться нереальным — кроме теплого тела Рена, прижимающегося к моей спине, когда я пролезаю внутрь.

Его рука обвивается вокруг моей талии, пальцы скользят вверх, чтобы снова обхватить мою грудь, сжимая, теребя мой сосок. Холодный воздух, открытое пространство, осознание того, что кто-то может нас увидеть, вызывает у меня между ног пульсирующий жар. Эта мысль должна была бы привести меня в ужас — вместо этого она подобна искре, вспыхнувшей на сухой щепке и разгорающейся все жарче.

— Вот и все, — шепчет он. — Перестань бороться с тем, что тебе нужно. Мне нравится, когда ты ведешь себя хорошо по отношению ко мне.

И да поможет мне Бог, я хочу быть хорошей для него.