Венок тумана. Два сердца (СИ)

Глава 1

Руны врали. Снова. Они опять предвещали мор, чуму, разорение и скорую гибель всему.

Я смела гадание и вздрогнула: на меня в упор смотрела баба-яга. Седые волосы, не прибранные ни в косу, ни под кичку, укрывали ее до пят. Половина лица — старуха, вторая половина скалилась черепом. То, что на живой половине выглядело сочувствующей улыбкой, на мертвой пугало вдвойне. Может быть, когда-нибудь я и смогу привыкнуть к ее облику.

— Гадай не гадай, а от судьбы не убежишь, — проскрипела она. — Сегодня я проводила в Навь водяницу.

— Погоди, так она и без того…

Старуха скрипуче рассмеялась.

— Она и без того была мертва, да. Но оставалась здесь. А сегодня ушла туда. Для души, наверное, и хорошо, а для нас ничего хорошего.

Я вздохнула, растеряв все слова.

— Страшно, — кивнула она. — Мне тоже страшно.

Старуха исчезла. Я подпрыгнула снова: слишком уж неожиданно было увидеть на ее месте мужчину. Городской. Богатый — об этом кричало все, от белых холеных рук до вышитого жилета. Черные волосы рассыпались по плечам. Черный, нездешний взгляд, под которым мне сразу захотелось нащупать оберег от сглаза.

Он улыбнулся — той улыбкой, что должна была растопить любое девичье сердечко и силу которой он, судя по всему, прекрасно знал. Навидалась я таких в городе, век бы их не вспоминать.

— Здравствуй, красавица. Не скажешь, кто здесь на постой пускает? Готов полушку в день платить.

Зубы сами стиснулись так, что заныли челюсти.

— Не подаю, — буркнула я.

За спиной скрипнула дверь.

— Алеся, как ты гостей привечаешь? — Кой леший вынес мать на порог дома именно сейчас? — Можете у нас и остановиться, — залебезила она. — Живем небедно, кровать я вам уступлю, и занавеска найдется, чтобы ваш покой не смущать.

— Матушка!

— Вот в свою избу уйдешь, в ней и станешь распоряжаться.

Эти слова были хуже удара под дых. Пока я пыталась протащить воздух в грудь, матушка уже скрылась в избе вместе с чужаком. Вернулась с ведрами.

— Замуж тебя все одно никто не возьмет, а так, может, хоть внуков на руках покачаю. На вот, за водой сходи.

Я медленно выдохнула, глотая готовую вырваться ругань. И с родительницей так говорить грех, и хозяева срамную брань не выносят. Сквернослову непременно все его слова отольются.

Едва я вышла с ведрами за калитку, как пришлось проворно отскочить. По улице летела свинья, на которой восседал, вцепившись ей в уши, пятилетний малец. Следом неслась стайка детишек мал мала меньше, все в только неподпоясанных рубашонках. Верещали они, пожалуй, даже громче свиньи. Наконец «лошадь» все же сбросила всадника и умчалась за угол. Мальчишка, ничуть не огорчившись, отряхнул подол и, подбежав ко мне, обнял.

Полгода назад я отливала ему заикание на воск. Удивительно, как за какие-то несколько месяцев угрюмый и боязливый ребенок превратился в маленький ураганчик, заводилу всех игр среди сверстников.

— Алеся, ты чего к нам не заходишь?

Я потрепала его по белобрысой макушке. Не говорить же, что его бабка едва не протянула меня клюкой. «Неча тут выглядывать, я еще тебя, ведьму, переживу!»

— Зайду, непременно. А лучше ты сам заходи. Я почти всегда дома.

— Так мамка не велит к вам на двор соваться, — простодушно признался он.

— Матушку слушать надо.

Он кивнул и побежал к остальным. Я двинулась к колодцу. В Светлый день грех работать — в смысле по-настоящему работать, в поле — и на улицах деревни хватало людей. Кто-то, завидев меня, кланялся, пряча глаза, кто-то тайком творил охранные знаки, иные отворачивались, будто от пустого места. Матушка была права: замуж меня не возьмут. Кому нужна жена, которая за недоброе слово может в Навь отправить?

Бабы, болтавшие у колодца, при виде меня притихли. Я не остановилась, пошла к роднику у реки — там и вода чище, и нет чужих взглядов, сверлящих спину. Наверное, когда-нибудь привыкну, но пока еще слишком мало времени прошло.

За спиной раздались шаги, оглядываться я не стала. Кто-то цапнул меня за локоть, я обернулась — резко, так что висящие на коромысле ведра качнулись вместе с ним и от души врезали под ложечку схватившему. Так и есть, этот, городской. Свои бы нипочем не осмелились исподтишка хватать — а ну как прокляну прежде, чем пойму, что мне не желают вреда… точнее, не хотят его причинить.

Он сложился, но быстро выровнял дыхание. Улыбнулся, будто вовсе не испытывал боли.

— Что ж ты такая неласковая, красавица?

— Али мало тебе ласки показалось? — хмыкнула я, поправляя коромысло. — Добавки надобно?

— К такой-то ласке я хоть и непривычен, но второй раз не попадусь. От настоящей не откажусь.

Я молча зашагала дальше. Он не отставал.

— Может, тебе мало полушки, что я твоей матери обещал?

— Матери ты за постой обещал, я к кровати не прилагаюсь.

— Да ладно тебе ломаться. Я парень щедрый, сговоримся. Хочешь — ленту в косу, а хочешь — и жемчуга на шею. Такой красоте достойная оправа нужна.

Он попытался поймать меня за руку я отодвинулась так что его пальцы ухватили воздух.

— Для такой щедрости у меня лавки нет. Бери с торгу там, где привык, — может, и на жемчуга разоряться не придется.

Он усмехнулся, пошел следом — поодаль, и на том спасибо. Что руки распустит, я не боялась. Русалки в перелеске у речки очень не любили таких, которые не умеют члены свои держать при себе. Я выудила из родника ведро, не удержалась, отпила — студеную, аж зубы заломило, и удивительно вкусную воду, куда вкуснее, чем в деревенском колодце. И едва не опрокинула ведро, когда от реки долетел бабий вой.