Венок тумана. Два сердца (СИ)

Глава 26

— Яр! — Алеся тормошила меня за плечо. — Яр! Что с тобой!

Я заставил себя отвести взгляд от алого пятна, которое моя ладонь оставила на гранях кристалла.

— Яр! — Она продолжала меня трясти. С внезапной силой развернула к себе. — Больно, да?

Прежде чем я успел опомниться, сжала порезанную ладонь, зашептала что-то. Кровь остановилась, и рана, хоть и не затянулась, как происходит после заклинаний исцеления, закрылась коркой.

— Вот так. — Она выпустила мою руку. — Теперь болеть не будет.

Я сморгнул пелену с глаз. Рассмеялся: она действительно полагает, будто какая-то царапина способна…

Алеся коснулась моей груди, заглядывая в лицо.

— А с тем, что здесь, я ничего сделать не смогу.

Я кивнул.

— Видела?

Она покачала головой.

— Когда я опомнилась, ты смотрел в кристалл и…

Не договорив, она обняла меня. Я зажмурился так, что заболели веки.

— Не надо, — выдохнул я, высвобождаясь. — Сделай вид, будто ничего не заметила.

— Не стану. Не плачут только каменные болваны. А каменного болвана я бы не…

Она осеклась, отворачиваясь.

— Сделай вид, будто ничего не слышал.

— Не стану, — повторил я за ней. — Потому что я-то уж точно в тебя влюбился.

Я развернул ее к себе. Алеся покраснела густо и ярко, как краснеют только светлокожие, опустила голову. Я осторожно приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть на меня. Наклонился медленно, давая время отстраниться, если захочет. Но она не отстранилась.

Губы у нее оказались теплыми и мягкими. Я целовал ее совсем не как других — не присваивая, а бережно, будто она могла рассыпаться от моего напора. Она замерла на мгновение, а потом ответила — робко, неуверенно. Словно тоже боялась что-то сломать.

Мы стояли среди хрустальных зеркал, окруженные отблесками света, и целовались, как подростки в свой первый раз — неловко и трепетно. Когда мы наконец оторвались друг от друга, она прижалась лбом к моему плечу.

— Теперь уж точно не уйти, — прошептала она.

— А я и не собирался, — ответил я, гладя ее волосы. — Куда ни пойду, везде тебя не хватать будет.

— Дурак ты, — негромко рассмеялась Алеся.

— Дурак. Но твой.

Я взял ее руку, пальцы скользнули по ладони, лаская, и она ответила такой же невинной лаской.

Мы двинулись между зеркал-кристаллов и снова остановились. Переглянулись, как будто каждый боялся первым сказать вслух то, что поняли оба.

— Похоже, ничего не изменилось, — решился я.

Она кивнула. Огляделась, а потом тихонько вздохнула.

— Я устала, а ты?

На самом деле не так много времени прошло, чтобы устать, но сколько можно бродить кругами? Я сел, помог Алесе устроиться между моих коленей, обнял за талию. Какое-то время смотрел, как тонкие прядки ее волос, отделившиеся от остальных, колышутся под моим дыханием. В груди саднило.

Было ли правдой то, что я увидел? Сказала ли ведьма правду или, зная, что не может исцелить, заломила цену, на которую не согласится ни одна мать?

«Верескова», — вспомнила я.

Боярыня Верескова, младшая дочь которой угасла за две недели. Ни один целитель не смог сказать, что случилось со здоровой прежде девочкой. Она… будто истаяла. Будто жизнь утекла из нее. Родители были безутешны.

Были ли?

— Алеся, скажи… ведьма действительно может вылечить, даже когда все целители отказались? — решился спросить я.

Она отстранилась, пытаясь развернуться и заглянуть мне в лицо, но я удержал ее за талию, крепче прижимая к себе.

— Могут. Но когда на кону жизнь, ценой становится другая жизнь, — сказала она.

— Как та девушка? — догадался я. — У реки?

— Да. — По тону ее было понятно, что разговор неприятен, но я не унимался.

— А еще такое было? С тобой?

Она ответила не сразу.

— Было. Мужчина, только женился, строил избу, чтобы с женой от родителей отделиться. Упал. Плохо упал, на темечко. Целитель бы его не спас. Согласился уйти его прадед. Он давно не вставал с лавки.

Вот, значит, как…

Я ждал, что Алеся спросит о причинах моего любопытства, но она молчала. И я молчал, пытаясь уложить мысли.

Неправда — билось в голове. То, из-за чего я выбрал свой путь, оказалось неправдой.

— Это обязательно должен быть кровный родственник? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить.

Мама могла жить. Если бы согласилась отдать меня.

Если бы пошла к целителям.

Отец женился снова, едва истек срок траура.

— Не обязательно, — ответила Алеся. — И спрашивать тоже не обязательно. Главное, чтобы сила могла дотянуться. И чтобы… как бы это объяснить. Почти равный обмен. Тот старик не вставал с лавки, но мог бы жить еще долго: он был все еще в здравом уме, и память… — Она вздохнула.

— Тогда как ты решаешь, кто достоин жить, а кто нет?

— Я не решаю. Я спрашиваю.

Мы снова замолчали.

Мама могла бы жить. Если бы…

Если бы в ней нашлось немного смелости?

Если бы я знал, какова цена, согласился бы? Тогда — да, не раздумывая ни мига.

Сейчас?

Любила ли она отца сильнее, чем собственную жизнь? Или просто не мыслила себе жизни с тем, что сама назвала уродством?

А я бы назвал шрамом, оставленным временем. На всех нас время оставляет шрамы, что ж теперь.

Умереть ради кого-то… Говорят, это называется любовью. А жить ради кого-то?

— О чем ты думаешь, если не секрет? — спросила Алеся.

— О том, что такое любовь.

Она рассмеялась.

— Мыслители и поэты не могут это сформулировать тысячелетиями.

— Да. — Я поцеловал ее пушистую макушку.

Мама сделала свой выбор. Все, что мне остается, — смириться с этим.

И едва я успел это додумать, как кристаллы рассыпались крошкой. Алеся вскрикнула, я подмял ее под себя, закрывая от осколков.

А когда поднял голову — в трех саженях от меня светилось отверстие. И оттуда тянуло лесной свежестью.