Венок тумана. Два сердца (СИ)

Глава 25

Ярослав

Едва коснувшись ладонями кристалла, Алеся окаменела. Я звал ее, тряс — бесполезно. Широко раскрытые глаза глядели куда-то в глубь кварца, не моргая. Я поднес к ее лицу кончик ее косы, и только тогда ледяной узел внутри немного распустился. Дышит. Значит, жива.

В голове закрутились термины. Как будто если я подберу для ее состояния подходящее слово, это все объяснит, и больше того, Алеся очнется, а мы наконец выберемся из этой проклятой пещеры. Как никогда мне стала понятна наивная вера крестьян в силу умных слов и печатных знаков. Помнится, в одной деревне называвший себя ведьмаком продавал как обереги листы из учебника алгебры, объявляя непонятные знаки божественными письменами, которые защищали от всего. К нему ездили со всей округи.

Какая чушь лезет в голову!

Алеся была права в одном: сюда нас загнали не просто так. Я могу сколько угодно не верить в легенды, предназначение и прочую мистическую чепуху, но тому, что происходило сегодня, не было дела до моего неверия.

Нас не выпустят отсюда.

Пока мы не сделаем что-то. Что-то правильное.

Я тронул предплечье Алеси. Теплое. Выдохнул, набираясь смелости, и впечатал обе ладони в соседний кристалл, откуда мне ухмылялось мое отражение.

Ухмылялось.

Хотя я точно знал, что я не улыбаюсь.

На крылечке скучал мальчишка, тощий и нескладный — как будто разные части тела, пустившись в рост, никак не могли договориться друг с другом. Неужели я был таким?

Воровато оглядевшись, мальчишка подкрался к двери и приложил к ней ухо.

Почему-то мне-взрослому стало страшно.

В этот раз я слышал все так отчетливо, словно стоял невидимый между ними двумя.

— Целители говорят, нужно удалять и потом магией выжигать то, что могло остаться в теле.

Я не видел сквозь дверь, но отчетливо представлял, как мама теребит в пальцах надушенный платочек. Отца раздражал этот жест: истинная аристократка должна всегда быть ровна и приветлива, ничем не выдавая своего внутреннего состояния.

«Должен». Это слово он повторял чаще всего. Жена должна быть мягкой и сглаживать дурное настроение мужа. Дети должны быть послушны и почтительны. Муж должен содержать семью и быть справедливым со своими домашними. Прислуга должна быть исполнительной и незаметной. Вещи должны быть элегантными и качественными. Наверное, у него и для сверчка за печкой нашлось бы свое «должен» — буде тот пожелает слышать.

Наверняка в избушке ведьмы этот платочек был куда более неуместен, чем в гостиной посреди званого вечера, когда отец улыбался… как же ее звали? Детям нечего делать среди взрослых, но я подглядывал в замочную скважину, за что и был выпорот гувернером. Но вежливая полуулыбка мамы и ее пальцы, суетливо дергавшие кружево, запомнились мне навсегда. Я мог бы нарисовать их даже сейчас.

— Целители правы. Вам следовало бы послушать их, госпожа, а не тащиться с сыном за тридевять земель.

— Это невозможно! Мой муж не станет терпеть уродства!

— Люди живут без рук, ног, глаз. Живут и радуются жизни. Возможно, кто-то считает их уродливыми, но они живут. Однако, если бы спросили меня, госпожа, я бы сказала, что поистине уродливой вы станете, когда болезнь сожрет вас. Я не целитель и не давала клятвы не ранить чувства тех, кто ко мне приходит, поэтому я могу не щадить вас. Вы будете гнить. Заживо. Когда опухоль начнет распадаться, вонять будет так…

— Замолчи!

— Как будет угодно госпоже.

Я стиснул кулаки, как будто это могло что-то изменить. Все было неправильно. Не так. Это видение — ложь. Ложь от начала до конца.

Быстрые шаги. Скрип половицы. Всхлип.

— Помоги мне! Я не могу стать калекой. Муж уже заглядывается на других…

— Если мужчина при живой жене заглядывается на других женщин — это его выбор, а ей не в чем себя винить.

— Тебе не понять!

— Это правда, у меня никогда не было мужа.

— Говорят, ты творишь чудеса! Ты помогла Вересковой, от которой отказались все целители!

— Я не знаю имен тех, кто ко мне приходит. Мне это неинтересно.

— Сколько ты просишь? Я заплачу! Даже если придется продать все мои драгоценности!

Я вздрогнул от скрипучего смеха.

— Посмотрите на меня, госпожа. Посмотрите вокруг. Что мне даст золото? Сидеть на золотом стуле, есть из золотой тарелки золотой ложкой? Зачем?

Тишина, прерываемая только всхлипами.

Если бы я мог, я бы вломился внутрь, обнял маму и увел оттуда. Но я мог только слушать.

— На кону жизнь, а жизнь стоит дорого, — негромко сказала ведьма. — Поезжайте к целителям, это обойдется вам куда дешевле.

— Я заплачу любую цену! Только вылечи!

— Любую?

— Да!

— На кону жизнь. А жизнь можно купить только другой жизнью. Твоего мальчишки.

Это было как удар под дых. Я бы скрючился, если бы мог, но все, на что я был способен, — пытаться протащить в несуществующее тело несуществующий воздух.

Неправда. Это наваждение. Морок.

— Нет! — вскрикнула мама.

— Выбирай. Ты станешь здоровой. Даже немного помолодеешь. Родишь еще ребенка, а может, не одного.

— Как ты…

— Смею. Ты хочешь жить. Такое не дается просто так. Твоя жизнь. Жизнь твоего мальчишки. Выбирай.

— Ты требуешь невозможного!

— Почему же. Выбор есть всегда. Ты можешь пожертвовать своей красотой, отправившись к целителям. Можешь пожертвовать своим сыном.

— Ты чудовище! Я уезжаю. Немедленно.

Шаги заторопились к двери. Я отпрянул. Но все равно отчетливо услышал:

— Отказ выбирать — тоже выбор, госпожа. Вы свой сделали.

Мальчишка подхватил ком земли — но сейчас я хотел выплеснуть свою злость, свое отчаяние, свое бессилие…

«Ведьма сказала: все будет хорошо…»

Отказ от выбора — тоже выбор. И мама свой сделала.