Венок тумана. Два сердца (СИ)

Глава 29

Алеся

Боли не было. Болит только живое. Я дышала, чувствовала промозглую влагу, которой тянуло от озера, слышала, как хрустят ветки под ногами тех, кто пришел по мою душу, однако все это уже не имело значения, потому что ничего живого во мне не осталось. Взгляд устремился в туман, туда, откуда должны были выйти очищающие, но я заставила себя отвести его. Много чести для них — видеть, что я ждала их появления, и думать, будто я боюсь.

В этом мире есть еще на что посмотреть до того, как я перестану различать красоту и уродство. Резные листья лещины, переливы створки перловицы — край разбит, видимо, эту ракушку давно прибило к берегу. Капли росы на траве — жаль, что солнце уже село и не может превратить эти капли в настоящие драгоценности. Но я помню, как это. Пока помню.

Их было трое. Двое — чуть старше городского. Оба оглядели меня, спокойно, оценивающе, и, сочтя неопасной, кивнули ему, приветствуя. Третий выглядел лет на сорок. На его жестком и худом лице отразилось что-то похожее на облегчение.

— Брат Ратмир. — Городской поклонился. Не подобострастно, как подчиненный высшему по званию. Как благодарный сын — отцу.

— Заставил ты нас побегать и поволноваться, — сказал тот. Подался вперед, будто собираясь обнять, но справился с собой. — Что мы должны были думать, найдя лагерь, который явно бросили в спешке, и в паре саженей от него — твой нож? А потом — следы магической битвы в лесу?

Было видно, что он действительно волновался.

— Кого упокоил осиновый кол?

— Это… долгая история, — выдавил городской.

Штаны он все же надел, а рубаху не успел. Тот, кого называли Ратмиром, скользнул по мне делано безразличным взглядом. Я думала, что мне уже все равно, но сознавать, что эти трое все поняли, оказалось унизительно. Ладно. Скоро мне будет по-настоящему все равно. Может, и хорошо, что я забуду.

Забуду его шепот «Моя Алеся».

Из тумана вышел четвертый, остановился в паре шагов. В отличие от остальных, на нем был плащ с капюшоном, будто человек мерз в разгар лета. Лица не было видно под складками ткани. Я поежилась — не потому, что меня пугала эта безликая фигура. Ее очертания, манера двигаться казались знакомыми, и я чувствовала, что вряд ли обрадуюсь, узнав этого человека.

Я мысленно хмыкнула при этой мысли — разум еще цеплялся за обыденность. Обрадуюсь, огорчусь — совсем скоро это станет неважно.

И все же трое, при всем их равнодушии, смотрели на меня человеческими глазами. Холодными, оценивающими, но человеческими. С ними все было просто и понятно: я — лишь задача, привычное зло, которое так же привычно нужно нейтрализовать. От безликой фигуры тянуло каким-то первобытным ужасом, хотя, казалось бы, что может быть ужаснее, чем лишиться силы, памяти и собственной воли?

— Что ж, расскажешь, когда будет время, — сказал старший.

Повел подбородком в мою сторону, и двое двинулись ко мне. Без сомнений, без страха и без каких-либо чувств. С таким лицом хозяйка рубит голову курице, предназначенной в суп.

Я была для них не человеком. Я была работой.

— Нет. — Ярослав шагнул, отгораживая меня от них. — Я ошибся.

— В том, что эта женщина — ведьма? — бесстрастно спросил Ратмир.

— В том, что она творила зло. Я поторопился с выводами и поторопился призвать очищающих.

«Ошибся». Какое удобное словечко. Ошибаются в подсчетах. Выбирая одежду к лицу. Торопятся к обеду или на встречу.

Он приговорил меня. А теперь беседовал со своими соратниками на одном языке. Языке обвинений и оправданий. Будто у них в самом деле было право судить и решать, отобрать ли у меня силу вместе со всем, что делает человека — человеком, или, так уж и быть, позволить ведьме пока оставаться ведьмой, раз уж она безобидна.

Пока безобидна.

Пока кто-то из них не поторопится с выводами, будто я снова сотворила зло.

«Уйди, — хотелось мне закричать. — Уйди и не лишай меня последнего моего достоинства — невозмутимо принять неизбежное».

И все же внутри что-то больно сжалось. Как будто слова городского хлыща имели значение. Как будто они могли что-то исправить.

Жаль, что хранители поставили не на ту ведьму. Жаль, что его «ошибка» будет слишком дорого стоить не только мне.

— Ты действительно ошибся, — сказал старший. — Но не когда призвал нас. А когда встал между ней и правосудием. Отойди.

— Нет.

— Она приворожила тебя.

«Приворожила». Еще одно удобное словечко. Не мужчина пожелал женщину, а злая ведьма…

Вот только один раз я в самом деле совершила зло. Глупая девчонка, не знавшая своей силы и не думавшая о последствиях. За мою глупость заплатил другой. И потому — какая горькая ирония — они действительно имели право судить. Пусть даже сейчас я была не виновата ни в чем.

Я не видела лица Ярослава. Только напряженные плечи.

— Нет. Не приворот заставляет меня встать между вами и ней. Ратмир, я чту тебя как отца, и я не смогу… — Он на миг опустил и снова вскинул голову. — Но если мне придется защищаться — я буду защищать себя. И ее. Потому что так правильно. Потому что я не марионетка. Ни ее. Ни твоя.

Дрожь в его голосе яснее всего говорила: сейчас он не играл. Не искал себе оправдания. И это было страшнее любой лжи.

— Остановись, Яр, — не выдержала я. Слезы жгли изнутри, но пока не пролились. — Поздно. Ты их не убедишь, а я… Я не хочу знать, что у нас могло бы быть завтра, но его не будет. Остановись, пожалуйста. Пока я еще могу справиться с…

Голос сорвался, и мне пришлось замолчать.

— Нет, — в третий раз сказал он. — Я не отступлюсь. Ошибки нужно исправлять.

— Да, — внезапно подал голос тот четвертый, что до сих пор молчал. — Ошибки нужно исправлять.

Он откинул капюшон, и я вскрикнула.