Вынужденно женаты. Только ради детей

Глава 20.

— Что ты сказал?.. — из-за того, что я дала волю чувствам и расплакалась, у меня шумит в ушах.

И кажется, я услышала желаемое вместо действительного.

Не может быть, что бы он добровольно сдался, причем так внезапно.

— Я сказал, что съеду, — чётко и на первый взгляд спокойно отчеканивает Вадим. Но если присмотреться, то спокойствие там напускное.

Я не спешу радоваться, потому что всё ещё жду подвоха, о чём сразу же его спрашиваю:

— В чём подвох?..

Услышав мой вопрос, Рузанов хмурится. Чёрные брови сходятся на переносице, делая взгляд острым и тяжёлым. Он весь подбирается, словно мои слова его разозлили.

— Какой подвох, Катя? Ты моя беременная жена, — с особой интонацией в голосе произносит он. — Раз доктор сказал, что есть признаки стресса, которые могут навредить малышу, значит от них нужно избавиться. Или ты видишь какое-то другое решение этой проблемы?

— Нет, — быстро отвечаю я. — Это единственное решение, ты прав.

Сердце колотится в груди как бешеное, а во рту пересыхает. Я до конца не верю в то, что слышу.

— Тогда почему ты так странно реагируешь и ожидаешь от меня подвоха? Я так же, как и ты, заинтересован, чтобы всё было хорошо — и у тебя, и у малыша… — Рузанов смотрит на меня тяжелым взглядом, который намекает, что я его ранила.

Я нарисовала у себя в голове настолько яркий образ Вадима-подлеца, что теперь, когда он рассуждает в своей привычной манере — рациональной, справедливой и рассудительной, — у меня случается диссонанс.

Я не понимаю, какой из моих мужей настоящий.

Тот, что ищет приключения на стороне, либо тот, что прожил со мной в браке много лет и сейчас рассуждает о нашем с малышом благополучии?

— В свете последних событий я не была уверена, что ты отреагируешь… так, как ты отреагировал. И ты не можешь меня за это винить.

— Совсем считаешь меня куском дерьма, да?

— Вадим…

— Да я тебя не виню, Катя, — он пальцами трет подбородок. — Ты ведёшь себя так, как считаешь нужным. Не бойся, мне не отшибло память, и я не собираюсь тебя газлайтить, притворяясь, что всё отлично. Я знаю, что у нас всё «неотлично», — четко и громко произносит он, что вызывает у меня мурашки, — причём исключительно по моей вине.

Договорив, он всматривается в моё лицо — жадным таким, пылающим взглядом.

И впервые с момента нашего разлада я допускаю мысль, что ему больно и что он жалеет о содеянном. Ведь его поступок повлиял на нашу семью сильнейшим образом.

Он как умный мужчина это понимает.

Но после драки кулаками не машут, и что сделано, то сделано.

Поэтому, прочистив горло, я говорю:

— Я рада, что мы пришли к компромиссу. Теперь, пожалуйста, отвези меня в аптеку, потому что я устала и хочу скорее домой, чтобы отдохнуть.

Когда мы приезжаем домой, у меня всё ещё присутствует страх, что он для красного словца пообещал уехать, а сейчас начнёт тянуть резину.

Но нет.

Не успеваю я разуться, как Вадим идёт к нашей дочери и, присев перед ней на корточки, начинает о чём-то ей говорить.

Люба его внимательно слушает и кивает.

До меня долетают только обрывки фраз.

— Мне нужно уехать по работе. Но я всё равно буду заботиться о вас с мамой, если вам что-нибудь будет нужно. И видеться с тобой тоже буду часто. Хорошо?

Я не знаю почему, наверное, беременность сделала меня ещё более чувствительной, но захожу в спальню я уже вся в слезах.

Скрывать не буду: меня терзает чувство вины, как будто я лишаю дочь отца и не оставляю ему другого выбора, кроме как съехать.

— Ты плачешь? — голос мужа застаёт меня врасплох.

Я быстро вытираю слёзы рукавами.

— Н-нет, — вру через заложенный нос. — Просто я… расчувствовалась. Мы на приёме слушали сердцебиение малыша…

— Да? — я слышу в голосе Вадима разочарование, которое он умело прячет.

— Злишься, что я тебя не позвала? — а ведь меня действительно ещё там, в кабинете, мучила совесть, но я не нашла в себе сил позвать Рузанова.

— Не злюсь, — нечитаемым голосом отвечает он и распахивает дверцы шкафа.

Оттуда достаёт спортивную сумку и довольно быстро складывает туда вещи.

Выглядит всё так, словно он сумел выключить свои эмоции и сконцентрировался на задаче.

На всё про всё у него уходит минут пять.

И вот он уже наклоняется над сумкой, чтобы застегнуть её.

— Где ты будешь жить? — сама не знаю, зачем интересуюсь.

— Пока в гостинице, там что-нибудь сниму, — ровно отзывается он.

И мне уже начинает казаться, что он рад внезапно свалившейся на него свободе.

Но потом он выпрямляется, закидывает себе на плечо спортивную сумку, наши взгляды встречаются, и я понимаю, что ни о какой радости не идёт и речи.

Рузанов — и я вижу это на самой глубине его глаз — разбит.

За годы брака я его выучила, но ещё никогда не видела его взгляд таким.

— Я Любе уже сказал, что уезжаю.

— Я слышала, — еле проталкиваю слова через ком в горле.

— Хорошо. Если что, я на связи.

И всё. Не дождавшись моего ответа, а говорить я не могу, потому что у меня язык к небу прилип, он кивает своим мыслям, разворачивается и уходит.

Я стою на месте, как истукан, и не могу шелохнуться.

Слышу, как он прощается с Любой и её няней, открывает входную дверь, запирает её снаружи, заводит двигатель своего автомобиля и уезжает.

Чем исполняет мою мечту, вот правда.

Какой изменщик вот так сам готов собрать свои вещи и оставить в покое жену?

Всё вышло идеально.

Лучше не придумаешь.

Только почему у меня по лицу, не останавливаясь, текут слёзы?