Вынужденно женаты. Только ради детей

Глава 7.

Срываюсь с места и выбегаю в коридор. Мчусь в спальню дочери с такой скоростью, словно не беременна вовсе.

Детский ночник в форме единорога горит, все в ее комнате как надо, а постель… пустая.

Я замираю на пороге, меня шатает от нервов. Грудь распирает от чувства паники, которая лишает меня возможности дышать.

Ледяными пальцами цепляюсь за дверной косяк и бешеным взглядом обвожу ее комнату. Может, спряталась? Играет?

— Люба! — крикнуть с первой попытки у меня не получается: голос сипит, дыхание сбивается. — Люба!

Ничего не понимаю, куда она могла деться? В голову лезут самые разные мысли: вдруг Рузанов уехал на радостях, предвкушая забавы с любовницей, при этом забыв запереть входную дверь…

— Катя, мы внизу, — с первого этажа доносится голос мужа.

— Мы? — еле двигающиеся губы едва шепчут.

Разворачиваюсь на пятках и бегу к ним, перескакивая по две ступеньки разом. Мне физически плохо, потому что за всего лишь несколько секунд я успела поверить, что моя дочь потерялась.

Вадим стоит у двери в верхней одежде, обуви и держит на руках Любу, тоже одетую. Она обвивает его шею своими маленькими ручками, отчего похожа на маленькую обезьянку, которая ни за что не отпустит.

Подхожу к ним — все внутри переворачивается.

— Что здесь происходит? — собственный голос кажется чужим, слишком сухим и сиплым. — Почему вы одеты? — перевожу взгляд на мужа. — Ты что надумал? — и, перейдя на шепот, одними губами почему-то его спрашиваю: — решил у меня дочь украсть?!

Вадим смотрит на меня с изумлением (или как на дуру, но мне плевать) и отрицательно качает головой. Мол, я сказала вопиющую глупость.

— У Любы температура, мы в больницу едем.

Смысл его слов не сразу до меня доходит. Смотрю на него, моргаю, перевожу взгляд на Любоньку, у которой и правда стеклянные глаза.

Не говоря уже о том, что она редко настолько молчаливая. Сердце кровью обливается за мою малышку.

— Почему мне не сказал? — прикладываю тыльную сторону ладони к ее лбу. — Кипяточек мой маленький, — целую ее в щечки и понимаю, что Вадим прав.

У Любы температура, высокая, и её нужно отвезти в больницу. Но какого черта я об этом узнаю́ после инфаркта?

— Я тебе писал, звонил, в гребаную дверь ломился, — он бросает мне претензии по одной. — А когда понял, что это дохлый номер, решил взять все в свои руки. Ребенок не должен страдать столько, потому что у её мамы заскок.

— Заскок? — от желания с ним поругаться ладони сжимаются в кулаки, но я быстро прихожу в себя.

Сейчас главное — отвезти дочь в больницу. В садике предупреждали о возможной эпидемии. Как же я проворонила симптомы?..

— Потом поговорим. И о моих заскоках, и о твоем поведении. Идите в машину, я быстро переоденусь, и поедем.

— Я подогнал машину к входу, — недовольно поясняет Вадим, — чтобы не таскать Любу по холоду лишний раз.

Ничего не отвечаю. Быстро-быстро переодеваюсь, и уже через минуту мы выезжаем. Переживаю за Любу, но сквозь это чисто материнское волнение пробивается другое отвратительное чувство.

С которым мне придется на какое-то время смириться, потому что легким наш развод не будет.

Рядом со мной, за рулем, явно превышая скоростной лимит, чтобы поскорее довести дочь до больницы, сидит предатель, которому удается выглядеть как идеальный, заботливый папа.

Я злюсь. Потому что он и есть заботливый. Для нее. И всегда был.

А ко мне у него отношение как к вещи: оставил дома, а сам поехал… гулять.

И какая мы после этого семья? Так, одно название.

— Довольна? — зло бросает муж после того, как через зеркало заднего вида убеждается, что Люба задремала в детском кресле. — Нравится тебе вести себя как… — он стискивает зубы, чтобы сдержать ругательство.

— Чего стесняешься? Говори давай. Как я, по-твоему, должна была реагировать после твоего отъезда… — намеренно делаю паузу. — Ради штуки горлом?

Ничего не говоря, он поворачивается и ошпаривает меня взглядом, по которому я понимаю, что хожу по тонкому льду.

Рузанов в ярости, тихой такой, которая способна снести все на своем пути, словно атомный взрыв, и оставить после себя одни голые остовы.

— Катюша, — колючим голосом произносит он, — тебе знакомо такое слово, как приоритет? — он еще и издевается. — Если да, то закрой, пожалуйста, свой красивый ротик и сконцентрируйся, потому что мы дочь в больницу везем.

Приложив все силы, молчу, только ради дочери. Не хочу, чтобы она слышала, как друг на друга орут мама и папа.

Чувствую, что губы обветрились и побаливают. Тянусь к бардачку, в котором обычно лежит моя косметичка с парой мелочей вроде бальзама для губ, и…

— Это что? — тяну на себя черную тряпку и с ужасом и омерзением понимаю, что это вовсе не тряпка. — Вадим… Это что, женские чулки?

— Не знаю, — раздраженно рявкает он, даже не отрываясь от дороги. — Нет. Откуда им там быть? Если только ты их здесь разбросала.

— Есть одна проблема, Рузанов, — трогаю пальцами кружевной край изделия и понимаю, что измена мужа только что обрела куда больший масштаб. Из глаз прыскают слезы. — Размер… не мой.