Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве

Глава 12 Проклятие первой ночи

Час до часовни оказался длиннее ночи.

Я вернулась в восточную башню и впервые за все время поняла, что комната может быть не убежищем, а ловушкой для мыслей. Здесь было тихо. Слишком тихо. Камин потрескивал ровно, за окном медленно полз серый день, а на столе все еще лежали мои списки — имена, факты, догадки. Бумага выглядела смешно человеческой на фоне того, что происходило вокруг.

Я подошла к столу и снова перечитала написанное.

Мирена — вошла как жертва подвига.

Лиора — вошла как ошибка знания.

Алисара — ушла как выбор.

И где-то между этими тремя женщинами теперь стояла я — невеста, которую никто толком не звал, душа, которую этот мир не должен был получить, и кровь, которая почему-то уже откликалась на чужие вещи и чужую боль.

Я опустилась в кресло и закрыла глаза.

Снаружи по галерее прошли двое стражников. Где-то ниже хлопнула дверь. Замок жил, но я уже чувствовала: вся эта жизнь висит на чем-то тонком и нервном, как струна, натянутая над пропастью. Одно неверное движение — и сорвется не только моя история.

Именно это бесило больше всего.

Я не просила делать из меня центр вашего севера, вашего Предела, ваших древних мужских катастроф.

Но, похоже, никого это уже не волновало.

Стук в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я подумала, что, возможно, стоит просто сбежать до часовни и посмотреть, насколько далеко уйду до первой волчьей пасти или королевского конвоя.

— Войдите.

На этот раз пришла не Лис.

Иара.

Сегодня без плаща, в темном строгом платье, с собранными волосами и лицом человека, который уже заранее ненавидит разговор, который сейчас состоится.

— Вы не спали, — сказала она, закрывая дверь.

— А вы, смотрю, решили поиграть в заботу.

— Нет. В подготовку.

Она положила на стол небольшой деревянный футляр.

— Что это?

— То, без чего вы не войдете в часовню.

Я открыла крышку.

Внутри лежал тонкий серебряный шнур с маленькой темной каплей на конце — не украшение, а скорее амулет. Капля была гладкой, матовой, как застывшая ночь.

— Красиво, — сказала я. — И тревожно. То есть полностью в вашем стиле.

— Это якорь.

— Прекрасно. Я уже почти корабль.

— Если начнет уводить, сожмите его в руке. Он вернет вас в тело.

Я вскинула на нее взгляд.

— Что значит «уводить»?

— То и значит. В часовне легче видеть то, чего здесь видеть не нужно.

— Вы могли бы хоть раз ответить без ощущения, что я иду в пасть богу-людоеду?

— Могла бы. Но это было бы ложью.

Я встала.

Подошла к окну.

Снизу, через внутренний двор, как раз пересекал дорожку Каэль. Один. Быстро. Не оглядываясь. На нем был длинный темный плащ, и даже отсюда было видно: весь замок расступается перед ним не от уважения, а от знания. Он несет на себе что-то, чего остальные не хотят касаться даже взглядами.

— Что такое проклятие первой ночи? — спросила я, не оборачиваясь.

Иара молчала несколько секунд.

— Точное название? — уточнила она.

— Хоть какое-нибудь. Только не начинайте с легенд.

— Тогда так, — сказала она. — Когда-то право первой ночи было не правом, а обязанностью хранителя Предела. Он принимал на себя первую связь женщины зимней крови, чтобы связать ее не с браком, а с замком. Чтобы ее кровь не ушла в южные дома и не расплескала печать по королевству без контроля.

Я медленно повернулась.

— То есть изначально это было не насилие, а… что? Защита?

— Ритуал привязки.

— А потом мужчины, корона и церковь сделали из него то, что им было выгодно.

— Да.

— Какая неожиданность.

Она не спорила.

— Но со временем стало хуже, — продолжила Иара. — Род Морвейнов начал платить за удержание Предела собственным телом. Не только силой. Наследием. Тем, что передавалось от отца к сыну вместе с властью над замком.

— Лицо, — сказала я.

— Да.

— И если раньше первая ночь просто связывала женщину с Пределом, то теперь она должна еще и пережить встречу с этим… наследством.

— Да.

— И если не переживает, связь становится проломом.

— Да.

Три да подряд.

Как удары.

Я опустилась обратно в кресло.

— Значит, никакого проклятия первой ночи в том виде, в каком о нем говорят, не существует. Есть проклятие рода. А первая ночь — просто момент, когда оно встречается с чужой кровью.

— Именно.

— Тогда почему ваш север до сих пор называет это так, будто проклята женщина?

Впервые за разговор в лице Иары мелькнуло что-то очень похожее на усталую злость.

— Потому что так удобнее тем, кто выжил за счет этой системы.

Я смотрела на нее и понимала: вот оно. Самое мерзкое.

Не чудовища.

Не маски.

Не даже письма из столицы.

Самое мерзкое — когда десятилетиями, веками ужас распределяют так, чтобы его было удобно нести не тем, кто его породил.

— А Каэль? — спросила я. — Он сам считает это правом или проклятием?

Она чуть нахмурилась.

— Вы правда еще не поняли?

Я горько усмехнулась.

— Я уже поняла, что он не выглядит человеком, который радуется любому из своих титулов. Но мне нужно не впечатление. Мне нужно слово.

Иара посмотрела на меня прямо.

— Он считает это виной.

Вот и все.

Одним словом.

И в груди неприятно заныло что-то живое и ненужное.

Я отвела взгляд.

— Прекрасно. Еще хуже, чем я думала.

— Почему хуже?

— Потому что с человеком, который наслаждается властью, все проще. Его можно ненавидеть прямо и без остатков. А с тем, кто считает ее виной, все сразу превращается в какой-то кривой узел.

Иара кивнула, будто именно такого вывода и ждала.

— Да.

— Это раздражает.

— Да.

— Вы сегодня подозрительно со мной согласны.

— Потому что до ночи осталось мало времени.

Снаружи колокол ударил один раз.

Негромко.

Но мы обе поняли: час закончился.

— Пора, — сказала Иара.

Я взяла серебряный якорь из футляра. Металл оказался холодным. Темная капля — теплой.

Это мне не понравилось с самого начала.

— Если я решу развернуться на полпути? — спросила я.

— Не решите.

— А если все-таки?

— Тогда милорд не станет вас удерживать силой до часовни.

Я посмотрела на нее с недоверием.

— Правда?

— До часовни — нет.

Очень смешно.

Мы шли туда молча.

Через галерею портретов, мимо окна с видом на северную стену, вниз по узкой лестнице, где воздух становился холоднее с каждым пролетом. Здесь замок уже не притворялся жилым. Здесь чувствовалось его настоящее тело: толстый камень, старые швы, тьма, которую не до конца побеждал свет ламп.

Часовня оказалась ниже первого подземного яруса.

Не церковь. Не храм. Скорее внутренний орган замка, которому зачем-то придали форму святилища.

Черная дверь с шипованным знаком была уже приоткрыта.

Изнутри шел свет.

Не теплый. Белый. Почти лунный.

Каэль ждал внутри.

Без плаща.

В черной рубашке и темном жилете. На столе у стены лежали перчатки, а рядом — моя ненавистная знакомая вещь: маска не на месте не была, значит, пока еще правила держались.

Часовня была именно такой, как в видении: круглая, холодная, с каменным полом, исчерченным старым узором. Только вживую она казалась меньше — и опаснее. На полу по кругу шли тонкие канавки, в которых когда-то, видимо, жгли соль, масло или что-то хуже. По стенам — ниши со свечами, но пламя в них не дрожало. Будто здесь не было воздуха.

Я остановилась на пороге.

— Очень уютно, — сказала я. — Сразу хочется либо исповедоваться, либо бежать.

— Второе разумнее, — ответил Каэль.

Я вскинула брови.

— И вы это говорите в собственной часовне?

— Да.

Он указал на каменную скамью у стены.

— Садись.

— Опять.

— Сейчас это не приказ. Ты можешь уйти.

Я не села.

— Если уйду, вы расскажете все остальное без меня?

— Нет.

— Тогда какой это выбор?

— Честный.

Ненавижу.

Ненавижу, когда он так делает.

Я все-таки села.

Не потому, что он прав. Потому, что стоять на пороге и делать вид, будто у меня еще есть иллюзия обычной жизни, уже было даже не смешно.

Иара осталась у двери.

Каэль — напротив, по другую сторону круга.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом я нарушила тишину первой:

— Начинайте с вашего отца.

Он не вздрогнул.

Но в часовне как будто стало еще холоднее.

— Мой отец, — сказал Каэль, — был человеком, который слишком долго удерживал Предел без помощи. После смерти своей сестры… Северайн… он перестал доверять короне, жрецам и любым ритуалам, где требовалась чужая кровь. Начал держать трещину на себе. Годами.

Я сжала в пальцах якорь. Темная капля нагрелась сильнее.

— И что это с ним сделало?

— Сначала — озлобило. Потом — изменило. Потом — почти стерло.

— В каком смысле «изменило»?

Он медленно поднял руку и коснулся края маски.

Не снял.

Просто коснулся.

— Наследство рода — не шрам и не уродство, Элиана. Это способ, которым Предел начинает смотреть через человека обратно.

По позвоночнику прошла ледяная игла.

— То есть лицо меняется не само по себе. Это… окно?

— Да.

— И если смотреть слишком долго…

— Можно увидеть больше, чем способен выдержать обычный разум.

Я перевела взгляд на каменный пол круга.

— Ваш отец сошел с ума?

— Нет, — ответил Каэль. — Это было бы милосерднее. Он остался в себе достаточно, чтобы понимать, что делает, когда начал использовать право первой ночи не как привязку, а как способ распределять свою вину по чужим телам.

Я резко подняла голову.

— Что?

Голос сорвался сам.

— Он начал приводить женщин в круг чаще, чем было нужно, — продолжил Каэль. — Не по требованию Предела. По требованию собственной слабости. Корона закрывала глаза, потому что им было выгодно, чтобы север продолжал держаться. Церковь называла это священной необходимостью. Двор — древней жестокостью Морвейнов. Так право превратилось в легенду о чудовище, которому положена каждая невеста.

Я почувствовала, как пальцы вцепились в якорь до боли.

— И вы… выросли в этом?

— Да.

— И никто не остановил его?

— Северайн пыталась. Потом мать. Потом я.

— Вашу мать он тоже…

Я не договорила.

Не смогла.

Каэль молчал так долго, что ответ стал очевиден раньше слов.

— Нет, — сказал он наконец. — Но она умерла от того, что пыталась удержать его после.

Часовня давила.

Не стенами.

Историей.

Я сидела, глядя на человека в белой маске, и впервые понимала по-настоящему: чудовище здесь родилось не из сказки и не из магии. Его воспитали в доме, где власть, стыд и трещина в мире годами спали в одной постели.

— Вы убили его? — спросила я.

Каэль не отвел взгляда.

— Да.

Слово упало между нами почти беззвучно.

А потом — тишина.

Такая долгая, что я услышала собственное дыхание у себя в зубах.

— В этой часовне? — спросила я.

— Нет. На северной стене.

— И после этого надели маску.

— Да.

— Сколько вам было?

— Двадцать три.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Когда открыла, стало только хуже.

Потому что передо мной был уже не просто хранитель Предела, не просто мужчина, который носит на лице пролом.

Передо мной был сын, которому пришлось стать стеной на месте отца, потому что иначе весь дом сожрал бы сам себя.

Это ничего не отменяло.

Ни смертей женщин.

Ни права первой ночи.

Ни того, что и со мной он тоже связан в этой системе.

Но теперь ненавидеть его ровно стало почти невозможно.

И это бесило.

— Лиора знала это? — спросила я.

— Часть.

— А Алисара?

— Больше.

— Поэтому сбежала?

— Да.

— А вы бы на ее месте остались?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был честнее, чем хотелось нам обоим.

— Нет, — сказал он.

Я коротко кивнула.

Вот и ответ.

— Тогда почему вы ждете, что останусь я?

Он шагнул ближе к кругу.

— Я не жду.

— Врете.

— Нет. Я жду только одного: что, если ты решишь уйти, это будет после того, как узнаешь все необходимое и не отдашь себя столице.

— Как заботливо.

— Как прагматично.

— А если я уйду к югу нарочно?

— Умрешь.

— Все у вас заканчивается этим словом.

— Потому что здесь им заканчивается слишком многое.

Он был слишком близко теперь.

Не на расстоянии прикосновения. Но уже на расстоянии, где голос перестает быть просто звуком, а начинает ощущаться кожей.

Я снова сжала якорь.

И вдруг поняла, что дрожу не только от холода.

— Что будет ночью? — спросила я.

— Если Предел снова дернется, я покажу тебе не лицо целиком. Только столько, сколько ты сможешь вынести без круга.

— Вы в этом уверены?

— Нет.

— Честно.

— Да.

Я горько усмехнулась.

— Удивительный день. Все честны, и от этого только хуже.

Он смотрел на меня долго.

А потом произнес:

— Есть еще одна часть проклятия первой ночи.

Я вскинула взгляд.

— Конечно. Конечно, есть. Почему бы и нет.

— Если женщина зимней крови входит в связь с хранителем Предела не через страх, а через добровольное чувство… ритуал меняется.

Я замерла.

Даже дыхание сбилось.

— Что значит «чувство»?

Он не ответил сразу.

И это уже было ответом.

— Нет, — сказала я жестко. — Нет. Даже не начинайте. Мы не будем превращать эту катастрофу в историю про магию любви. Я вас умоляю.

К моему изумлению, угол его рта под маской, кажется, дрогнул. Не видно, но я почти услышала это в голосе.

— Я и не собирался.

— Тогда объясните нормально.

— Если связь строится на доверии и желании, а не на принуждении и панике, Предел берет меньше. Женщина видит больше, но ломается реже.

У меня в груди что-то очень неприятно качнулось.

— Значит, поцелуй с Лиорой был не просто ошибкой, — сказала я тихо. — Вы пытались проверить, можно ли обойти проклятие.

Он молчал.

Проклятье.

— И?

— На короткое время это дало надежду.

— А потом вы ее убили другим способом.

— Да.

Я резко встала.

Скамья скрипнула по камню.

— Хватит.

Иара у двери напряглась, но не двинулась.

Каэль тоже остался на месте.

— Хватит, — повторила я. — Вот это и есть ваше проклятие. Не первая ночь. Не маска. Не даже Предел. А то, что вы каждый раз находите кусок человеческого среди всего этого ужаса, а потом он становится еще одной причиной для смерти.

Он не ответил.

И это было не потому, что я не права.

Наоборот.

— Поэтому вы решили больше не ошибаться, — сказала я, глядя ему прямо в маску. — Не потому, что не хотите. Потому что боитесь, что захотите снова.

В часовне стало так тихо, что даже свечи казались громкими.

Каэль шагнул ко мне.

Один шаг.

Я не отступила.

Хотя надо было.

— Да, — сказал он.

Одно слово.

Тихо.

И оно обожгло сильнее, чем все признания про кровь, отца и смерть.

Потому что это уже было не о прошлом.

Не о Лиоре.

О нас.

И я это поняла слишком ясно.

— Не подходите ближе, — сказала я.

Он остановился.

Сразу.

Без спора.

Что почему-то только ухудшило все.

— Вы думаете, я не чувствую? — спросила я тихо. — Все это. Этот ваш проклятый контроль. То, как вы отступаете каждый раз на полшага раньше, чем хочется. То, как молчите в тех местах, где проще было бы быть чудовищем. Вы думаете, это помогает?

Он смотрел на меня и молчал.

— Нет, — сказала я. — Не помогает.

И именно в этот момент часовня дрогнула.

Не пол.

Воздух.

Как будто по комнате прошла невидимая волна.

Свечи вытянулись вверх. На каменном круге тонкие канавки вдруг блеснули влажным белым светом. Я ахнула и схватилась за край скамьи.

Обруч на голове резко нагрелся.

Якорь в ладони вспыхнул почти болью.

— Нет, — резко сказал Каэль.

Он уже был рядом.

Слишком быстро.

Его ладонь легла мне на затылок, вторая — на мое запястье с якорем.

— Дыши.

Я хотела сказать, что и так дышу.

Не смогла.

Потому что часовня исчезла.

Белый свет ударил из круга.

Я увидела что-то огромное по ту сторону, не формой — ощущением. Как если бы в темноте вдруг открылся глаз размером с небо.

И этот глаз смотрел не на Каэля.

На меня.

Я рвано вдохнула.

И в этот момент он поцеловал меня.

Не как мужчина, который берет.

Как человек, который в последнюю секунду перекрывает пропасть собой.

Жестко. Коротко. Почти яростно.

И весь белый свет вдруг провалился назад, словно кто-то захлопнул дверь.

Часовня вернулась ударом сердца.

Камень. Свечи. Холод.

Его ладонь у меня на затылке.

Моя рука в его пальцах.

И тишина, от которой я едва не задохнулась снова.

Он отстранился первым.

На долю секунды.

Не дальше.

Я смотрела на него, не в силах пошевелиться.

— Что… — выдохнула я.

Голос сорвался.

Каэль тоже дышал чуть тяжелее обычного.

Впервые.

— Предел уже полез через тебя, — сказал он хрипло. — Я закрыл отклик.

— Поцелуем?

— Да.

У меня внутри вспыхнуло сразу все.

Злость.

Страх.

Жар.

Унижение.

И что-то еще, самое опасное.

Потому что это не было ошибкой.

Не было.

Я знала это прежде, чем он сам успел бы солгать.

— Вы… — начала я.

И не договорила.

Потому что теперь уже точно не понимала, что страшнее: проклятие первой ночи или тот факт, что его поцелуй только что сработал как приговор.