Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве

Глава 14 Холодный поцелуй севера

До вечера замок пытался делать вид, что ничего не происходит.

Именно это было в нем самым жутким.

После часовни мне дали время. Или сделали вид, что дали. Никто не запирал меня в башне, не приставлял по пятам стражу, не приносил новых писем с приказами и не пытался склонить к покорности красивыми словами. Наоборот — все вокруг стало почти подчеркнуто обычным.

Лис принесла обед.

Во дворе сменили караул.

На кухне, если судить по запахам, пекли хлеб и жарили мясо.

Где-то в дальней галерее кто-то играл на струнном инструменте — тихо, неуверенно, будто сам боялся потревожить воздух.

И от этой почти нормальности мне хотелось выть.

Потому что я уже знала: под ней все равно лежит другое. Часовня. Предел. Красное письмо. Нож. И мужчина, который признался, что хотел поцеловать меня даже без вмешательства белого света.

Проклятый север.

Проклятый день.

Проклятые честные ответы.

Я не притронулась к еде.

Ходила по комнате.

Снова перечитывала свои записи.

Пыталась выстроить в голове логическую стену из фактов, чтобы не думать о том, как именно он сказал это «да».

Если бы часовня не сорвалась… вы все равно хотели бы меня поцеловать?

Да.

Без паузы.

Без игры.

Без спасительного повода назвать все магией.

Это бесило настолько, что хотелось разбить об стену хоть что-нибудь.

Вместо этого я открыла шкаф, достала простое темно-серое платье и переоделась.

Потом заплела волосы туже.

Потом распустила и заплела снова.

Потом, не выдержав, схватила со стола маленький нож для бумаги и попыталась учиться правильно держать лезвие так, как он велел мне утром.

Смешно.

Нож для писем в руке женщины, которая еще вчера жила другой жизнью и никогда не думала, что будет готовиться к ночи, где ее выбором могут стать поцелуй, кровь или убийство.

Рука дрожала только первые три раза.

Потом стало легче.

Я тренировалась на воображаемой мишени на стене. Не как убийца. Как человек, который хочет, чтобы, если уж все рухнет, рука не подвела первой.

Когда в дверь постучали, я даже не вздрогнула.

— Войдите.

На пороге стоял Герд.

Без доспеха, но в темной куртке внутренней стражи. Высокий, жесткий, с тем лицом, которое всю жизнь привыкло к неприятным поручениям.

— Миледи.

— Вот уж кого я не ожидала увидеть в качестве вечернего развлечения.

Он не улыбнулся.

Кажется, вообще не умел.

— Милорд велел передать: после заката никому не открывать, кроме него, Иары или меня.

— Как трогательно. Еще кто-нибудь хочет контролировать мою дверь или список уже закрыт?

— Сегодня — это не контроль.

— А что?

— Предосторожность.

Я подошла ближе.

— И часто вы сами приходите с такими предупреждениями?

— Нет.

— Значит, дело серьезное.

— Да.

Я изучала его лицо.

Герд был из тех людей, кто не любит слова, но уважает прямой взгляд. Таких ломают либо болью, либо доверием. Сегодня мне не хотелось применять ни то ни другое, но вопросов было слишком много.

— Герд.

— Да, миледи?

— Вы были здесь, когда привезли Лиору?

Он замер едва заметно.

Не снаружи. Внутри.

— Да.

— И что вы о ней помните?

Пауза.

— Что она не умела бояться правильно.

Я хмыкнула.

— Похоже, это у вас универсальная проблема с женщинами.

Он не отреагировал.

— Она задавала слишком много вопросов. Не плакала. Не просила пощады. Ходила туда, куда нельзя. Смотрела на милорда так, будто хотела разрезать его не ножом, а словом.

У меня по спине медленно прошел холод.

Потому что я слишком ясно услышала в этом описание не только Лиоры.

— И чем кончилось? — спросила я тише.

Герд посмотрел мимо меня, в окно.

— Тем же, чем всегда кончается, когда люди решают, что могут быть сильнее старых вещей.

— То есть вы думаете, она сама виновата.

— Я думаю, — сказал он жестко, — что в этом замке редко бывает один виноватый. И от этого мертвым не легче.

Я замолчала.

Не потому, что он меня уязвил.

Потому что снова — правда. Простая, злая, непригодная для красивой морали.

— А вы, — спросила я, — кому верите? Милорду или короне?

Он впервые посмотрел прямо на меня.

— Я верю стене, которая еще не рухнула.

И вот это, пожалуй, было самым северным ответом из всех возможных.

Он поклонился коротко и вышел.

Я осталась одна.

За окном уже медленно темнело.

Сумерки на севере не спускались — сгущались. Как вода, в которую все глубже уходит свет.

Я подошла к стеклу.

Внутренний двор был почти пуст. У северной арки горели факелы. На башнях, как и вчера, кружили вороны. И почему-то именно сейчас я вдруг почувствовала: замок ждет. Не люди. Камень.

Ждет ночи.

Ждет, какой ответ я дам, даже если еще сама не знаю вопроса до конца.

На столе лежал серебряный якорь.

Рядом — мой маленький нож для бумаги.

А под ними — записка. Я не заметила ее сразу. Тонкая полоска бумаги, сложенная вдвое. Почерк незнакомый. Ровный. Женский.

Я резко развернула листок.

Если до полуночи он позовет тебя в круг — не иди одна.

Если попросит посмотреть на него — спроси сначала, кто был первым, кто увидел лицо без любви.

Если он скажет, что выбора больше нет, не верь. У него всегда есть выбор. Просто он не любит цену.

У меня перехватило дыхание.

Ни подписи.

Но и без нее было ясно.

Алисара.

Или кто-то, кто очень хотел, чтобы я так подумала.

Я стиснула бумагу в пальцах.

Когда? Как? Кто принес?

Прачечная? Прачечная, прачечная, прачечная. Лис. Хель. Кто-то из тех, кто умеет носить чужие тайны под простынями.

Я перечитала записку еще раз.

Потом еще.

Кто был первым, кто увидел лицо без любви.

Странная формулировка.

Не «без страха». Не «без подготовки». Без любви.

Меня будто кольнуло в сердце ледяной иглой.

Нет.

Нет, не может быть.

Я слишком устала, чтобы эта история еще и поворачивалась в сторону такой бездны.

Стук в дверь раздался ровно тогда, когда солнце окончательно ушло за стену.

Три удара.

Негромко.

Я не двинулась с места.

— Кто?

— Я, — ответила Иара.

Я открыла.

Она вошла быстро, увидела у меня в руке записку и сразу поняла, что пропустила что-то важное.

— Откуда это?

— Хороший вопрос.

Она протянула руку.

Я не отдала сразу.

— Сначала скажите: кто мог принести письмо ко мне в комнату без разрешения стражи?

— Лис. Герд. Я. Милорд. Иногда мальчишки с кухни. Но не сегодня. Сегодня стража была предупреждена.

— Значит, кто-то прошел мимо предупреждения.

Иара взяла записку. Прочла. Лицо не изменилось. Только в самом уголке глаза мелькнуло напряжение.

— Вы узнаете почерк? — спросила я.

— Нет.

— Но смысл вам знаком.

Она молча сложила бумагу пополам.

— Часть смысла — да.

— Начинается.

— Не здесь.

— Нет. Здесь. Сейчас. Мне уже хватило «не здесь».

Она посмотрела на меня долго.

Потом спросила:

— Вы хотите правду как рывок или как лезвие?

— А это разные вещи?

— Очень.

— Тогда лезвием. Рывков с меня на сегодня хватит.

Она положила записку на стол.

— Первый человек, увидевший лицо Морвейна вне круга, без любви и без привязки, обычно не выживает разумом.

Я застыла.

Вот оно.

Холодный поцелуй севера.

Не про романтику. Не про желание.

Про то, что любовь здесь вообще фигурирует как вид магической защиты от безумия.

— Обычно? — спросила я.

— Иногда выживает телом.

— Очень ободряюще.

— Я не пытаюсь вас ободрить.

— Да, я заметила.

Я подошла ближе к столу.

— Кто был первым?

Иара молчала.

Долго.

Слишком долго.

— Северайн, — сказала она наконец. — Но не у Каэля. У его отца.

У меня потемнело в глазах не от страха — от ярости. От того, как эта история снова скручивалась в еще более грязный узел.

— То есть его тетка увидела лицо собственного брата? Или что вообще здесь происходит?

— Не родного брата. Двоюродного. Наследника рода. Она пыталась удержать его, когда он уже начал срываться. Тогда никто еще не понимал до конца, что именно означает смотреть на наследие без связи, без ритуала и без… чувства.

— И она выжила?

— На время.

— А потом столица.

— Да.

Я провела ладонью по лицу.

— Значит, записка намекает, что Каэль не все мне сказал.

— Каэль много чего вам не сказал, — устало ответила Иара. — Не потому, что хочет обмануть. Потому что сам до конца не отделяет, где в этой истории его вина, где наследство, а где то, что корона годами делала с его домом.

Я резко опустила руки.

— А вы отделяете?

— Лучше, чем он.

— Тогда объясните мне одну вещь. Если любовь — защита, если добровольное чувство ослабляет удар Предела, почему вы все так боитесь, когда между мной и ним возникает хоть что-то похожее на это?

На этот раз она ответила сразу.

— Потому что любовь не только защищает. Она привязывает.

— И?

— И если хранитель Предела умирает, все, кто был привязан к нему достаточно глубоко, могут пойти за ним.

Комната вдруг стала слишком маленькой.

Слишком теплой.

Слишком живой для таких слов.

— Что значит «пойти»? — спросила я тихо.

— Умереть. Сойти с ума. Остаться в узоре. По-разному.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно поднимается не страх даже — ледяное понимание масштаба.

Вот почему эта история так боится простых чувств.

Вот почему поцелуй здесь — не просто поцелуй.

Вот почему право первой ночи в их мире давно перестало быть только правом тела. Это проклятие привязки. Поцелуй как мост. Любовь как возможная гибель.

— Каэль знает? — спросила я.

— Да.

— И все равно…

Я не договорила.

Иара очень спокойно сказала:

— Да. И все равно.

Этого хватило.

Потому что дальше уже не нужно было слов.

Дальше начиналось то, что я сама отказывалась называть.

За окном окончательно стемнело.

В коридоре ударил колокол. Один раз. Потом второй.

— Он скоро придет, — сказала Иара. — И вы должны решить заранее, с чем входите в ночь: с паникой, с ножом или с ясной головой.

Я коротко усмехнулась.

— А можно с бутылкой?

— Нет.

— Жаль.

Она подошла к дверям, потом обернулась.

— Есть еще кое-что, что вы должны знать.

— Конечно. В этом замке никогда не бывает последнего «кое-что».

— После часовни связь между вами стала прямее.

— Я уже это поняла.

— Нет. Вы не поняли степень. Если сегодня ночью его ударит слишком сильно, вы почувствуете это первой.

Меня передернуло.

— Через обруч?

— Через все.

— Прекрасно.

— Поэтому, когда начнется, не спорьте с телом. Оно поймет раньше головы.

И вышла.

Я осталась одна.

Снова.

На столе лежала записка.

На стуле — серое платье.

В окне — ночь.

И где-то в этой ночи уже двигался мужчина, который мог стать моим спасением, моей катастрофой или обоими сразу.

Я не знала, чего боюсь больше: его лица или того, что, увидев его, я не смогу отвернуться.

В дверь постучали.

Не три раза.

Два.

Ровно.

Спокойно.

Я подошла не сразу.

Положила записку в ящик.

Взяла в руку серебряный якорь.

Потом открыла.

Каэль стоял на пороге без плаща.

В черном.

Белая маска как всегда скрывала все лишнее, но сегодня я уже слишком хорошо знала: под ней не просто тайна. Под ней целый север, приученный целовать как приговор и любить как риск остаться в узоре навсегда.

— Пора, — сказал он.

Я посмотрела на него.

Очень долго.

Потом ответила:

— Сегодня я иду не как невеста. И не как жертва.

— Знаю.

— И если вы хоть раз попробуете снова решить за меня—

— Не попробую.

— Ложь.

Он выдержал паузу.

— Постараюсь не попробовать.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Уже лучше.

Он отступил, давая мне пройти.

И когда я вышла в коридор, то сразу почувствовала это.

Не мыслью. Кожей.

Где-то глубоко в замке уже начиналось движение. Тонкое, холодное, как ледяной вдох по позвоночнику.

Предел просыпался.

И мой выбор тоже.