Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве (Юлий Люцифер) читать бесплатно онлайн полную версию книги

Глава 3 Карета в черный замок

Малую столовую я возненавидела еще до того, как в нее вошла.

Не из-за вида. Не из-за холода. Даже не из-за того, что где-то в этом замке за каменными стенами ходил мужчина в белой маске, который только что совершенно спокойно пообещал объяснить мне суть права первой ночи так, будто речь шла о погоде или порядке подачи вина.

Я возненавидела эту столовую за то, что шла к ней как человек, который вынужден учиться дышать в новом аду не потому, что хочет выжить, а потому, что уже не может проснуться.

Иара шла рядом, не торопясь, будто вела меня не через чужой замок, а по коридору, где каждый поворот был ей давно известен на ощупь.

— Вы здесь экономка? — спросила я, когда мы свернули под узкую арку.

Она не удивилась.

— Это самое безобидное из того, чем я здесь являюсь.

— Обнадеживает.

— Не думаю.

Я покосилась на нее.

— Вы всегда такая приятная?

— Только в дни, когда в замок привозят невесту с зимней печатью.

Я остановилась.

Она — тоже.

Смотрела прямо. Спокойно. Без злорадства. Но и без желания меня утешать.

— Значит, вы знали, что меня привезут?

— Нет, — ответила Иара. — Но знала, что однажды это случится.

— И вы все тут просто ждали? Готовили комнаты? Меняли простыни? Полировали столовое серебро к великой ночи чудовища?

Она чуть прищурилась.

— Гнев вам идет, миледи. Он удерживает вас от страха. Но не пытайтесь с его помощью ослепнуть.

Я усмехнулась.

— А вы любите разговаривать загадками.

— Здесь иначе долго не живут.

Отлично.

Еще одна.

Замок, полный людей, которые знают больше, чем говорят, и, вероятно, говорят меньше, чем должны. Мое любимое.

Мы спустились по короткой лестнице в коридор с низкими окнами. Снаружи уже сгущались синие сумерки. Снег здесь лежал не пушистым покрывалом, а тонкими белыми жилками между камнем и мертвой травой, будто земля промерзла изнутри.

— Вы боитесь его? — спросила я.

Иара не переспросила, о ком речь.

— Иногда, — сказала она.

— Честно.

— Я редко вру.

— Тогда следующий вопрос. Он действительно чудовище?

На этот раз она молчала дольше.

Мы дошли до двери столовой, и только там она повернулась ко мне.

— Самые опасные чудовища, миледи, — произнесла она тихо, — это те, которых кто-то очень старательно назначил чудовищами ради собственной выгоды. Они ранят всех вокруг уже одним тем, что сами в это поверили.

Я нахмурилась.

— То есть да или нет?

— То есть, — ответила Иара, открывая дверь, — вы задаете неправильный вопрос.

Малую столовую освещали всего три канделябра и камин.

Здесь не было той мертвой торжественности, как в большом зале. На длинном столе стояли блюда под серебряными крышками, темное стекло, тяжелые кубки, корзина с черным хлебом. Стены были обшиты темным деревом, а над камином висел портрет мужчины в меховом плаще и с короной из черного металла. Лица художник не пожалел: жесткое, острое, красивое какой-то беспощадной красотой. И очень живое.

В отличие от того, чье лицо я до сих пор не видела.

— Он? — спросила я, кивнув на портрет.

Иара взглянула.

— Нет. Его отец.

— Тоже прятал лицо?

— Нет. Ему было нечего прятать.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

Она подвела меня к столу.

— Поужинайте. Милорд скоро придет.

— А если я не голодна?

— Все равно поужинайте.

— Это приказ?

— Это опыт.

Я села.

Платье, будь оно проклято, снова спуталось вокруг ног. Корсет впился так, будто пытался наказать за каждый вдох. Я бы многое отдала за обычные джинсы, старый свитер и возможность хотя бы на пять минут перестать выглядеть как жертва дорогостоящей казни.

Когда Иара ушла, столовая показалась еще тише.

Я не сразу подняла крышку ближайшего блюда. Под ней оказалось мясо в густом темном соусе, корнеплоды и что-то вроде печеных яблок с травами. Пахло неожиданно хорошо. По-человечески. Домом — если бы домом был замок, в котором тебя собираются посвящать в подробности древнего права на твое тело.

Я отломила кусок хлеба.

Руки дрожали.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я это заметила.

— Только не сейчас, — пробормотала я себе под нос.

Паниковать я умела позже.

После.

Когда никто не видел.

Когда уже можно было развалиться на части, не теряя лица.

Я заставила себя поесть. Немного. Потом еще немного. С каждым глотком становилось чуть легче. Не спокойнее — просто тело переставало вести себя так, будто его сейчас бросят в ледяную воду.

За дверью послышались шаги.

Я выпрямилась.

Не он.

Вошла служанка — совсем молодая, лет семнадцати. Светлые волосы убраны под чепец, руки дрожат еще сильнее, чем у меня. Она несла поднос с чайником.

Увидев, что я смотрю на нее, девушка едва не уронила все сразу.

— Простите, миледи.

— За что?

Она растерянно моргнула.

— Я… не знаю.

— Тогда не надо.

Служанка осторожно поставила поднос.

Я заметила, как она быстро глянула на мои руки, на шею, на лицо, словно что-то искала. Потом отвела взгляд.

— Тебя как зовут? — спросила я.

— Лис, миледи.

— Лис, а в этом замке все всегда выглядят так, будто сейчас случится похороны или бунт?

Она испуганно вскинула глаза.

— Нет, миледи.

— Значит, только когда приезжают невесты?

Девушка побледнела.

— Я не могу говорить об этом.

— Почему? Язык отвалится?

— Нет, миледи. Просто… нельзя.

Я подалась вперед.

— Кто запретил?

Она помедлила.

— Не милорд.

Интересно.

— А кто тогда?

Лис прикусила губу так, что та побелела.

— Простите.

Вот и весь ответ.

— Ладно, — сказала я мягче. — Тогда скажи хотя бы одно. Он… он причиняет женщинам боль?

Мне казалось, сейчас она окончательно перепугается.

Но выражение ее лица вдруг стало странным.

Не страх.

Смущение? Жалость? Сожаление?

— Нет, миледи, — прошептала она. — Обычно нет.

Обычно.

Замечательно.

— А необычно?

Дверь столовой открылась.

Лис вздрогнула так резко, что чай в чашке расплескался на поднос.

Каэль вошел без спешки, как человек, которому не нужно проверять, ждут ли его. Он уже снял дорожный плащ, оставшись в черной одежде и темном камзоле с высоким воротом. Маска все так же скрывала лицо, но теперь, при свете камина, я видела, что на ее поверхности проходят тонкие линии — как трещины во льду или прожилки в кости.

Лис тут же склонила голову и попятилась к двери.

— Останься, — сказала я неожиданно даже для себя.

Она застыла.

Каэль остановился.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, что мне не нравится, когда меня оставляют с мужчиной, который сначала похищает меня из храма, а потом обещает лекцию о праве первой ночи.

Лис побелела.

Каэль посмотрел на нее.

— Выйди.

Она вылетела так быстро, будто ждала только этого приказа.

Я сжала зубы.

— Смело.

— Разумно, — поправил он и сел напротив.

Я смотрела, как он берет кубок, наливает вино, делает глоток. Спокойный. Точный. Ни одного лишнего движения. Даже это раздражало — как будто все в нем было создано, чтобы доводить меня до бешенства именно невозмутимостью.

— Начинайте, — сказала я.

— С чего именно?

— С правды. С той самой, которую вы обещали. Что такое право первой ночи на самом деле? И не надо мне церемониальных формулировок, договоров и красивых слов про древний долг. Я хочу понять, почему целое королевство считает нормальным отдавать женщину мужчине, которого боится до дрожи.

Он поставил кубок.

Камин потрескивал так громко, что казалось — слушает тоже.

— Это не норма, — произнес он. — Это плата.

— За что?

— За то, что север до сих пор держит границу.

— От кого?

Он чуть повернул голову к окну, за которым уже лежала черная ночь.

— Не от кого. От чего.

Я замолчала.

Это уже было интереснее. И хуже.

— Когда-то, — сказал он, — северные земли не принадлежали короне. Здесь стояли другие дома. Старше. Жестче. Они удерживали не только людей, но и нечто, что нельзя было выпускать за Предел. Когда юг начал войны за престол, север ослаб. Предел дал трещину.

— Предел? Это что? Стена?

— Не совсем.

— Отличное объяснение.

— Ты просила без церемоний. Я пытаюсь.

Я холодно улыбнулась.

— Пытаетесь плохо.

Он проигнорировал это.

— Чтобы удержать трещину, был заключен союз. Корона отдала северу кровь нескольких старых родов — женщин, способных связывать печати. А север отдал короне меч и верность. Так появились браки, договоры, ритуалы… и право первой ночи.

Меня передернуло.

— Вы сейчас пытаетесь сказать, что это магия? Что женщин насиловали из государственной необходимости?

— Нет, — сказал он резко. — Я пытаюсь сказать, что корона превратила ритуал связывания в удобную легенду, а потом веками кормила ею юг.

Я замерла.

— Подождите.

Он молчал, и я, собирая мысль по кускам, повторила медленнее:

— То есть право первой ночи… это не про секс?

Он посмотрел на меня.

— Не в той форме, в которой тебе это представляли.

Внутри что-то очень странно качнулось.

Не облегчение. Нет. Слишком рано.

Скорее ярость, которая вдруг получила новое направление.

— Тогда почему весь этот цирк с невестами? Почему храм, страх, шепотки, почему все ведут себя так, будто вы можете в первую ночь сожрать девицу живьем?

Он опустил взгляд на свои руки.

— Потому что так удобнее.

— Кому?

— Всем.

— Всем — это не ответ.

— Короне. Церкви. Южным домам. Северу. Моему роду. Моему отцу. В свое время — и мне.

Последнее прозвучало иначе.

Тише.

Тяжелее.

Я всматривалась в белую маску, пытаясь уловить хоть что-то человеческое под этой неподвижностью.

— Что происходит в первую ночь? — спросила я уже без прежнего вызова.

Он поднял голову.

— Если на женщине есть настоящая зимняя печать, я должен замкнуть ее на себе.

— Как?

Пауза.

Слишком длинная.

— Через телесный ритуал, — сказал он наконец.

— То есть все-таки…

— Это не насилие ради желания, Элиана. И не брачная постель в привычном смысле. Это магическое связывание крови и боли. Иногда — через близость. Иногда — через рану. Иногда — через оба способа сразу.

Я смотрела на него не мигая.

Очень медленно, по кускам, в голове собиралась картина — и от нее становилось не легче, а наоборот, муторнее.

— И что бывает после?

— Если связь выдержана — печать закрывается, женщина остается жива, а Предел спокоен еще какое-то время.

— А если нет?

Он ответил сразу:

— Она умирает.

Я не заметила, как вцепилась пальцами в край стола.

— Те две…

— Да.

Холод поднялся от пола до самой шеи.

— А третья?

— Выжила.

— Потому что вы ее любили?

Он замер.

Я сама не поняла, почему спросила именно так. Может, из злости. Может, потому что между страшным ритуалом и выжившей женщиной автоматически хочется вставить хоть какую-то человеческую причину.

— Нет, — сказал он.

— Тогда почему?

— Потому что она сбежала до завершения.

Я уставилась на него.

— Но вы сказали, что только одна знает фразу про маску.

— Да.

— Значит, она была здесь. С вами. Достаточно близко, чтобы знать такое. И все равно сбежала.

— Да.

— И вы ее отпустили?

Тишина.

Он не шевелился. Даже камин, кажется, притих.

— Нет, — произнес Каэль.

Тон у него был такой, что я сразу поняла: продолжать опасно.

И все же продолжила.

— Тогда что случилось?

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что тебе и так хватит на одну ночь.

Меня вспыхнуло.

— Не смейте говорить со мной так, будто заботитесь.

— Я и не забочусь.

— Врете.

Он чуть склонил голову.

— Возможно.

Проклятье.

Проклятье, проклятье.

Он делал это специально? Это безумное сочетание жесткой правды, недосказанности и внезапных фраз, от которых невозможно решить, хочется ударить его или встряхнуть?

— Значит, сегодня ничего не будет? — спросила я прямо.

— Что ты называешь «этим»?

— Не притворяйтесь тупым. Ритуал. Первая ночь. Все, ради чего меня сюда притащили.

— Сегодня — нет.

Я выдохнула.

Слишком заметно.

Он услышал.

Конечно услышал.

— Разочарована? — спросил он.

Я едва не подавилась воздухом.

— Вы невыносимы.

— Это я уже слышал.

— От той самой третьей?

— От многих.

— Какая популярность.

Я откинулась на спинку стула и только теперь поняла, насколько устала. Не телом — им тоже, но это было бы слишком просто. Я устала головой, страхом, постоянным напряжением, чужими словами, невозможностью хоть на секунду оказаться в мире, где все имеет привычный смысл.

Каэль налил мне вина.

Я удивленно посмотрела на кубок.

— Это еще зачем?

— Ты выглядишь так, будто или выпьешь сама, или кинешь им в меня.

— Вторая мысль все еще кажется заманчивой.

— Верю.

Я взяла кубок.

Сделала глоток.

Вино было густым, терпким, с чем-то хвойным. Согрело мгновенно.

— Почему вы пришли за мной лично? — спросила я после паузы. — Раз уж право такое древнее и важное, могли прислать стражу, бумагу, еще какую-нибудь официальную мерзость.

Он не ответил сразу.

— Потому что три дня назад почувствовал, как печать снова проснулась, — сказал он. — А сегодня, когда увидел тебя в храме, понял, что что-то пошло не так.

— Не так — это как?

— Ты не должна была откликнуться.

Я нахмурилась.

— Не должна как женщина? Как конкретно Элиана? Или как…

Я осеклась.

Он ждал.

— Или как человек не отсюда? — закончила я тихо.

Он не вздрогнул.

Не подался вперед.

Но в воздухе что-то изменилось.

— Значит, ты тоже это понимаешь, — сказал он.

У меня по спине прошел холод.

— Я не Элиана, — произнесла я едва слышно. — Не до конца. Или вообще не она. Я не знаю, как это объяснить, но… я не отсюда. Не из этого мира.

Он смотрел на меня сквозь белую маску так долго, что я уже пожалела, что сказала.

Потом он произнес:

— Я знаю.

У меня пересохло во рту.

— Что?

— В храме я почувствовал это сразу.

— И все равно забрали меня?

— Именно поэтому и забрал.

Я вскочила так резко, что стул с визгом отъехал по полу.

— Вы сумасшедший.

Он остался сидеть.

— Возможно.

— Вам нужна была невеста с печатью, а вы получили неизвестно кого, и это для вас повод не бежать, а тащить меня в замок?

— Да.

— Почему?

Он встал.

Медленно.

Спокойно.

И от этого стало еще хуже.

— Потому что, Элиана, — сказал он, — если в теле невесты зимней крови проснулась чужая душа, значит, Предел уже трещит не там, где мы думали.

У меня внутри все сжалось.

— Что это значит?

— Это значит, что дело больше не в ритуале, не в браке и даже не в тебе. Это значит, что кто-то сумел протянуть руку через границу миров. А такое не происходит случайно.

Он подошел на шаг ближе.

Еще на один.

Я не отступила. Только потому, что за спиной был стол.

— И еще это значит, — продолжил он тихо, — что теперь ты либо мой шанс понять, кто открыл трещину, либо ключ, которым эту трещину хотят распахнуть окончательно.

— Вы говорите так, будто я опаснее вас.

— Не исключено.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно поняла: он не пугает меня специально.

Он действительно так думает.

И от этого страх стал другим.

Не про мужчину. Не про насилие. Не про темный замок.

Про то, что я могла оказаться в центре чего-то огромного, древнего и уже начавшегося задолго до моего появления.

— Я хочу снять это платье, — сказала я внезапно.

Он замолчал.

— Что?

— Платье. Я ненавижу его. Ненавижу этот корсет, этот обруч, весь этот свадебный трупный наряд. Я сижу здесь как красиво оформленная жертва из ритуальной лавки, и если вы хотите со мной разговаривать дальше, я хотя бы должна перестать в этом задыхаться.

На долю секунды мне показалось, что он сейчас снова усмехнется тем самым едва слышным тоном.

Но вместо этого он просто кивнул.

— Хорошо.

— И еще.

— Что еще?

— Я не буду спать в комнате, где до меня умирали невесты.

Его голос не изменился.

— И не будешь.

— Откуда мне знать, что вы не врете?

— Неоткуда.

Честно.

Опять.

— Ненавижу, когда вы так отвечаете.

— Знаю.

Он подошел к двери и открыл ее.

На пороге уже ждала Иара.

Конечно.

Будто все это время стояла за ней и слышала каждое слово. Возможно, так и было.

— Проводи миледи в Восточную башню, — сказал Каэль. — Не в северное крыло.

Иара едва заметно кивнула.

Потом посмотрела на меня.

— Для вас приготовили горячую воду и ночную одежду.

— Надеюсь, не свадебную.

— Нет, миледи.

Я направилась к двери.

Уже на пороге остановилась.

Не знаю зачем. Возможно, потому что чувствовала: если сейчас уйду молча, эта ночь так и останется за ним. За его правдой, его правилами, его замком.

Я обернулась.

— Если я — ключ к чему-то, что вы не понимаете, — сказала я, — то запомните сразу: я не собираюсь быть вашим инструментом.

Он стоял у стола, положив руку на спинку моего стула.

Темная фигура. Белая маска. Синий отсвет камина на костяной поверхности.

— Запомню, — ответил он.

— И я не ваша невеста.

— Это мы уже обсуждали.

— Нет. Это я вам напоминаю.

Он помолчал.

Потом сказал тихо, но так, что у меня снова по коже прошел холод:

— Напоминай себе что угодно, Элиана. Но если Предел действительно треснул из-за тебя, рано или поздно ты сама придешь ко мне просить закончить то, ради чего тебя сюда привезли.

Я уставилась на него.

— Не дождетесь.

— Посмотрим.

Я вышла раньше, чем успела сказать что-то глупое.

Иара молча пошла вперед по коридору. Я — за ней. Мы поднимались по узкой винтовой лестнице все выше, мимо стрельчатых окон, за которыми клубилась ночь. На одной из площадок я все-таки не выдержала.

— Он всегда такой?

— Какой именно?

— Как будто внутри у него вместо сердца спрятали приговор.

Иара не улыбнулась, но голос ее стал чуть мягче.

— Сегодня он еще очень сдержан.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Мы поднялись еще на один пролет.

Я чувствовала, как тяжелеют ноги, как тянет плечи, как голова снова начинает плыть от усталости. Все внутри требовало одного: запереться, содрать с себя чужую кожу в виде платья, залезть в горячую воду и хотя бы несколько минут не быть ничьей невестой, ключом, печатью или шансом на спасение проклятого королевства.

Восточная башня оказалась неожиданно светлой. По сравнению с остальным замком — почти человеческой. Здесь было больше дерева, меньше черного камня, а в окнах вместо узких бойниц — настоящие створки со стеклом.

И все равно, когда Иара открыла дверь в мои покои, у меня сжалось горло.

Комната была красивой.

Слишком красивой.

Большая кровать под тяжелым балдахином. Камин. Низкий диван у окна. Столик с тазом для умывания. Медная ванна за ширмой. На спинке кресла лежало темное платье попроще. На туалетном столике стояли расчески, флаконы, свечи.

Все приготовлено.

Все ждали.

— Если вам что-то понадобится, — сказала Иара, — позовите.

— А если мне понадобится выйти из замка?

Она посмотрела на меня внимательно.

— Сегодня не советую.

— Потому что холодно?

— Потому что там волки.

Я устало потерла висок.

— Настоящие?

— Не все.

С меня уже хватало.

— Отлично. Тогда начнем с горячей воды и отсутствия чудовищ в ближайший час.

— Милорд не придет.

— Откуда вы знаете?

Иара задержалась на пороге.

— Потому что он никогда не приходит в первую ночь, когда боится самого себя.

И ушла.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Несколько секунд стояла не двигаясь, глядя на комнату и пытаясь понять, что именно из услышанного меня зацепило сильнее всего.

Не приходит в первую ночь, когда боится самого себя.

То есть бывают ночи, когда не боится?

И что тогда?

Я медленно подошла к зеркалу.

Из него на меня смотрела девушка с бледным лицом, слишком прямой спиной и глазами, в которых за один день поселилось больше тьмы, чем должно помещаться в человеке.

Я коснулась пальцами серебряного обруча на голове.

Тот был все еще на мне.

Холодный.

Тяжелый.

И вдруг — живой.

Под пальцами что-то дрогнуло. Едва заметно. Как будто металл ответил.

Я замерла.

Потом очень осторожно потянула.

Обруч не поддался.

Сильнее.

Ничего.

Он сидел не как украшение. Как замок.