Алиса. Не моя сказка

17

Закрываю дверь за Вероникой и сразу распахиваю шкаф. Раздвигаю пальто и куртки. В глубине гардероба стоит гитара. Протягиваю руку к потертому чехлу.

Это гитара Юры. Он подарил мне ее, сказав, что ученик превзошёл учителя и ему она больше ни к чему. Сказал, что в нашей паре за музыку должна отвечать я.

Вытаскиваю старый, видавший виды Парквуд. Моя классическая Ямаха осталась дома. Его гитара — едва ли не первая вещь, которую я подготовила к переезду. Папа пытался оставить ее дома. Подсовывал свой подарок. Но я все равно увезла из дома последний подарок Юры. Она была дорога ему. Он рассказывал, что купил ее с рук на первые заработанные деньги лет в четырнадцать. Говорил, что собирался кадрить девчонок. Но научился играть только песни группы Кино.

Присаживаюсь на стул. Закрываю глаза и медленно перебираю струны. Расстроена… Давно я не брала ее в руки. Подкручиваю колки. Я никогда не пользовалась тюнером, чем очень сильно впечатляла Юру. Мне нравилось видеть восхищение в его глазах. А удивить его было не сложно, он очень искренне впечатлялся простыми вещами.

Добиваюсь нужного звучания. Снова прикрываю глаза и представляю, что сижу у него на коленях. Его кисти лежат поверх моих рук. Он обнимает меня, а я обнимаю его гитару. Его пальцы осторожно переставляют мои на нужные лады. Я давно во всем разобралась, просто посмотрев несколько роликов в интернете. Но мне так нравилось ощущать его губы около своего уха, его слегка дрожащий голос, пробуждающий во мне трепет. Поэтому я вела себя как слепой котенок, которого нужно направлять, и с ума сходила от ощущения каких-то невероятных вибраций во всем теле. «Все просто, — звучит в голове его голос. — Четыре аккорда, один и тот же бой. Крутим все по кругу… Белый снег, серый лед на растрескавшейся земле…».

Играю его любимую песню, ставшую на тот момент и моей любимой тоже. Играю ее несколько раз подряд. В голове кадры, сменяющие друг друга один за одним. Я была так счастлива тем летом. Ударяю в последний раз по струнам. Шестая струна лопается. Я распахиваю глаза…

— Тук, тук! — Карина стучит по дверному откосу уже приоткрытой двери. — Господи! Алиса! Ну как же так? — изображает гримасу жалости на лице.

И почему раньше я считала, что она талантлива? На ее лице нарисован весь спектр радостных эмоций, связанных с созерцанием меня в таком беспомощном состоянии. Глаза искрятся неподдельным восторгом. Да она с трудом сдерживает улыбку. Ну кто ее впустил? Я же просила!

— Как ты, дорогая? — Карина плюхает на тумбочку пакет и наклоняется в попытке поцеловать меня в щеку. Будто бы не было тех нескольких дней травли, организованной моей «лучшей» подругой.

Выставляю левую руку вперед, тем самым преграждая ей путь. Тугая повязка на ребрах становится нестерпимо тесной. Лицо полыхает, словно на коже нет ни единого живого места. Хотя на сегодняшний день мой внешний вид можно считать уже вполне сносным. Отек почти сошел, остались ссадины на виске и подбородке и желто-синие разводы под глазами и на переносице. Это только звучит страшно. Если сравнивать мое состояние с тем, что было со мной полторы недели назад, то можно считать, что я почти поправилась. Если не брать во внимание поломанную ногу в аппарате Илизарова и пару поломанных ребер, то я почти огурчик.

— Бедненькая! Это ведь не навсегда! — Карина жестом обводит свое свеженькое сияющие личико. — Уверена, что скоро ты поправишься! Краше, конечно, не станешь, но внешность ведь это не главное. Правда?

Левой рукой пытаюсь набрать на телефоне медсестру, которая присматривает за мной по просьбе родителей. Пальцы почему-то не слушаются. Телефон не хочет считывать отпечаток.

— Уйди, — пытаюсь сказать, как можно тверже. Но даже это коротенькое слово отдается острой болью в грудной клетке.

— Парень, конечно, твой с тобой по-свински поступил. Значит, пока красоткой была, по пятам за тобой ходил. А сейчас… Ну, это даже к лучшему. Зато ты теперь в курсе его истинного к тебе отношения. Мы вот с Владом тоже расстались. Я же даже не подозревала, что он со мной встречаться начал, только чтобы к тебе поближе быть. Но я, как великодушный человек, не оставила в беде ни тебя, ни его. Он, кстати, в противоположном крыле лежит. Я его навещаю, не смотря на то, что он так жестоко со мной поступил. Твой Юра к нему вчера приходил. Его же на днях выпустили под подписку. К тебе не заглядывал?

Слова Карины больно бьют по моему, и так уже растерзанному сердцу. Неужели это правда? Неужели я нужна была ему только до тех пор, пока была красивой? Неужели несколько ссадин и синяков способны так отвратить человека? Я больше не слушаю того, что говорит Карина. Я просто лежу и со всех сил пытаюсь сдерживать слезы.

Я так сожалею о том, что неделю назад я попросила папу никого ко мне не пускать. А что, если он приходил и теперь считает, что я сама не хочу его видеть? Может, дело не в моей изуродованной внешности, а в том, что он решил, что я виню его в случившемся. Это не так! Я сама виновата! В том, что со мной произошло, виновата только я!

— Это что еще за новости? Кто тебе разрешил входить! Да еще и без халата, без бахил! — наконец в палате появляется Ольга Сергеевна.

— Я подруга. Я просто хотела навестить!

— Выйди отсюда немедленно, подруга! — разражено произносит медсестра и выглядывает в коридор. — Ира! Кто у вас сегодня на посту! Почему никого нет!

Карина пятится к двери и, не попрощавшись, скрывается за ней. Ольга Сергеевна видит мои слезы и начинает причитать.

— Ну чего ты плачешь, ребенок? Все у тебя скоро заживет. Не реви. Я этому Никите уши откручу. Понабрали студентов, вечно на посту никого нет.

— Вы не знаете, Влад Орехов тоже здесь лежит?

— Это которого хулиганы избили?

Осторожно киваю.

— Выпишут скоро твоего Влада. Все с ним уже нормально.

— Он не мой, — бормочу еле слышно. — А ко мне никто не приходил?

— Когда? — Ольга Сергеевна поправляет мне подушку и одеяло.

— Ну, вообще… — почему мне так тяжело говорить?

— Приходили несколько раз какие-то ребята. Ты без сознания еще была. Да и родители твои караулили тебя без конца. Всех отправляли.

— А парень? Высокий такой… Блондин.

— Алисочка, я ведь не постоянно здесь. Даже если и приходил. Не впустили бы его все равно. Это Никитка, бестолочь, сейчас опростоволосился. Но он только во вторую смену вышел. Третьекурсник… Еще не в курсе всего. Курить, наверное, побежал, паразит. Вот девчонка и юркнула, — продолжает оправдываться медсестра.

А я уже и рада была бы, чтобы он пришел. Но только он. Больше никого видеть не хочу. Но телефон его отключен, и соцсети молчат. Если его задержали, тогда все объяснимо. Но ведь Карина сказала, что выпустили уже.

Вспоминаю, какими обидными словами бросалась в его адрес, и на глазах снова наворачиваются слезы. Неужели он поверил мне? Ведь все это было на эмоциях! Он не мог поверить. Не должен был.

— Выбросите это, пожалуйста, — взглядом указываю на пакет, лежащий на тумбочке. Там что-то круглое. Наверное, апельсины. Теперь я терпеть не могу апельсины.

— Зачем выбрасывать? Давай отдадим кому-нибудь. Вон санитарок можно угостить.

— Боюсь, что они отравлены.

— Да брось ты, ребенок, — улыбается Ольга Сергеевна.

— Как хотите, — произношу и пытаюсь отвернуться к стене, но, естественно, повернуть мне удается только голову.

— Ладно, санитарок, пожалуй, пожалеем. Вдруг и правда они не самого лучшего качества. Пестицидные, небось. Давай Никитосу их скормим, чтоб неповадно было в палату кого-попало пропускать.

— Делайте, что хотите, — говорю медсестре и прикрываю веки.

Последнее время я слишком часто вспоминаю тот период. Более того, мне постоянно снятся сны из того лета. В основном больничная палата. Почему-то самой аварии я толком не помню. Помню только чужой мотоцикл, стоявший рядом, и ключ, спокойно покоящийся в замке зажигания. Зато отлично помню ту девицу, висящую у него на шее, и его глаза, пустые и больше невлюбленные.

Отлично помню утро того же дня, когда я обвинила его во всех моих несчастьях. Я была уверена, что избиение Влада было его рук дело. Соответственно, в том, что меня выгнали из театра, наклепав заодно гору всяких непристойных небылиц обо мне и моем, как выяснилось, распущенном поведении, я обвинила его же.

Я пожалела об этих словах почти сразу. Спустя пару часов уже мчалась просить прощения. Мне было страшно обидно за маленькую девочку, ради которой я должна была сыграть Бэль, ведь все пошло прахом. Ведь постановку отменили, а как следствие отменились и деньги, которые должны были направиться в фонд сбора средств на лечение малышки.

А еще мне было жутко обидно за себя. Ведь я никогда не вела себя так, чтобы мне могло быть стыдно за свое поведение. Но Карина откуда-то раздобыла фотки наших с Юрой ночных прогулок. Шпионка, что б ее… Ничего на них такого не было. На паре из них мы целовались. На некоторых держались за руки. Но она вместе с матерью умудрилась раздуть такую бучу: «Такая сякая! То с одним, то с другим! Всем голову заморочила! Вертихвостка!». Другим они обе считали Влада, который не зря получил в нос на репетиции. Ведь его поведение действительно заметно отличалось от обычного. И Юра это заметил. Хоть я и пыталась убедить его в обратном. Я и сама почувствовала перемены в поведении Влада и была безумно рада, что он отделался только разбитым носом. Как выяснилось позже, не отделался.

Воспоминания накидывают один кадр за другим. Внезапно сорвавшийся летний дождь, сделавший асфальт вмиг мокрым, словно каток. Слезы, застилающие глаза. Я была уверена, что он поедет за мной. И не ошиблась. Один поворот головы назад, второй… Скорость. Перекресток. Темнота…

Перед глазами всплывает его последнее сообщение. Это был первый день дома после больницы, в которую он так и не пришел. Он написал мне один раз, а потом пропал. Чтоб появиться вновь через четыре года и снова растравить мне душу.