Больше не кукла

1.3

Поужинав, благодарю Тамару Павловну и плетусь обратно к себе.

Усталость уже берёт своё. От напряжения голова снова начинает болеть, и перед глазами всё расплывается. Реальный мир неотвратимо тускнеет. По лестнице приходится подниматься по стеночке, аккуратно нащупывая ступеньки ногами. Чувствуя, как начинает сводить икры и жжёт ступни.

Свою дверь я уже нахожу практически наощупь. Закрываю за собой и, поборов желание сползти на пол прямо тут, делаю ещё несколько нетвёрдых шагов, пока не упираюсь коленями в край кровати. Выдохнув, наклоняюсь и уже на четвереньках ползу дальше, пока не удаётся наконец упасть лицом в подушку. Но расслабляться пока рано. Знаю, что если сейчас не заставлю себя принять удобное положение, ночью проснусь от судорог. Впрочем, я и так, скорее всего, проснусь.

Сцепив зубы, осторожно переворачиваюсь. На спине лежать не очень приятно. Кожа до сих пор очень чувствительна и порой её начинает колоть, как после онемения. Даже мягкий хлопок пижамы кажется колючим. Доктора говорят, что у меня нарушена иннервация кожных покровов. Возможно, это никогда до конца не пройдёт. И, укладываясь, я болезненно морщусь. Но лучше так, чем корчиться потом от боли в ногах и руках.

Ну вот. Можно наконец прекратить изображать, что я нормально функционирую.

Замерев, закрываю глаза. По щеке скатывается слеза. Потом ещё одна. Чувство безысходности становится практически нестерпимым. Дыра в груди отзывается ноющей болью.

Чёрт.

За что всё это со мной происходит? Чем я так прогневила небо, что в неполных двадцать превратилась, по сути, в калеку? Сумею ли когда-нибудь выбраться из этого состояния? Сумею ли вынырнуть из этого чувства всеобъемлющего одиночества?

Мрачные мысли удушливой тяжестью сжимают горло, отзываются болезненным трепыханием в сердце. И сон, накрывающий меня спасительной пеленой, уже привычно становится моим единственным избавлением.

− Ж-шеня, − бархатной лаской касается моей исстрадавшейся души чей-то тихий шёпот. Чьи-то нежные пальцы обводят моё лицо, убирают спутанные волосы со лба, гладят по голове. К щеке прижимается большая ладонь.

Тихо застонав, я тянусь за этой лаской. Такой безумно необходимой мне.

− Вернись к нам, малыш-ш-шка, − нежные губы ведут огненную дорожку по моей шее. На талии сжимаются мужские руки. Притягивая спиной к большому горячему телу. Словно домой возвращая.

− Я не знаю как, − всхлипывая, изо всех сил силясь открыть глаза. Чтобы рассмотреть. Чтобы вспомнить.

− Скоро узнаеш-ш-шь. Мы близко, − спереди ко мне внезапно прижимается второй мужчина. Властно проводит ладонью по бедру, заставляя закинуть на него ногу.

И почему-то это ощущается таким правильным. Что их двое. Что я между ними. На своём месте.

− Почему я так тоскую по вас? – плачу, утыкаясь в мужскую шею.

− Потому что ты наш-ш-ша, − мою шею, плечи, спину покрывают нежными поцелуями. Так словно там нет никаких следов от ожогов, словно моя кожа не изуродована страшным рисунком шрамов. Словно мною возможно любоваться.

− Я не помню, − мой всхлип, превращается в стон.

Сильные руки теперь везде. Гладят моё тело, возвращая его к жизни. Исцеляя душу. Пусть на время. Пусть только во сне. Губы касаются самых потаённых местечек, даря мне такие ласки, о которых я даже мечтать не смела. Поклоняясь мне.

Я больше не принадлежу себе. Я сгораю в огне. Я хочу их.

Сильные тела скользят вокруг меня, на мне, во мне. Заставляя стонать и извиваться от наслаждения. Цепляться за широкие плечи, царапать мускулистые спины. Умирать от желания. И желать остаться в этом сне навсегда.

− Жди нас, маленькая, − обжигает мои губы жаркое дыхание.

И я просыпаюсь, всё ещё ощущая пьянящий вкус чьего-то поцелуя. Тело ломит от неутолённого желания, а душа рвётся от тоски. Но как я не пытаюсь, так и не могу вспомнить, кто же мне снился.