Диагноз «Неверный»

Глава 22

Голова болит нещадно, а тело… Боже, да по мне будто каток проехался. Я себя давно так не чувствовала. С тех самых пор…

— Нет, — шепчу и чувствую, что паника и страх начинает накрывать меня своими мерзкими щупальцами и затягивать. — Пускай это будет просто сон, пожалуйста.

Голоса почти нет, только хрипы. Даже слёзы не выступают, хотя глаза печёт.

Я не могла так поступить. Я не могла так сделать. Я… И тут на всю квартиру раздаётся щелчок закрывающейся двери. Резко сажусь на кровати и жду. Жду, что кто-нибудь войдёт, но никого нет. Гробовая тишина. Какое шикарное сравнение. У меня внутри тоже всё гробовое. И даже сердце бьётся через раз. Но самое ужасное и разрывающее на части — я чувствую в воздухе запах Рысева.

К горлу подступает тошнота, но я стараюсь передышать. Понимаю, что если меня сейчас стошнит, то это всё будет посреди комнаты. Подхожу к двери и разворачиваюсь, смотрю на кровать и больше не могу сдерживаться.

Алкоголь высушил всю жидкость во мне, но две горячие слёзы срываются. В ванную я врываюсь бегом и сразу же залезаю под душ. Включаю холодную воду и, закрыв рот руками, кричу в них что есть силы. А её почти и нет в ослабленном организме. По стенке сползаю на пол, ноги не держат, а память…

Почему у всех нормальных людей память отшибает, когда они напиваются так, как вчера у нас вышло с девочками, а мне она только подкидывает фрагменты произошедших событий.

— Я ненавижу тебя! — шиплю в лицо Рысеву. — И тебя тоже, хотя ты и годный экземпляр. Но вы все козлы. — Ветрову тоже достаётся.

Это он забрал Любу, Аллу и меня из Любиного кафе и развозит по домам. Вот только первым ему на пути попался Дикоев, которого я действительно намерена была кастрировать. А сейчас этот урод вызвонил ещё и Рысева.

— Согласен. — Руслан, как всегда, отвечает спокойно и, схватив меня на руки, несёт в дом.

— Не прикасайся! — кричу ему в лицо, пытаясь спрыгнуть, но координация нарушена.

— Лара, не ори. Я думаю, ты не хочешь, чтобы твои соседи увидели ещё больше, чем ты им уже показала.

— Ты сейчас пытаешься что сделать, Рысев? — Злость и боль смешиваются внутри. — Воззвать к моему разуму? Или к своему?

Но Руслан ничего не отвечает. Он просто заносит меня в квартиру и ставит на пол. А мне больше и не нужно. Со всей силы, что ещё осталась во мне, даю ему пощёчину.

Боже! Ну за что? Я ведь шла к Любе, чтобы наконец-то понять, что мне делать, а что вышло? Поднимаю руку и переключаю душ на горячую воду, так как понимаю, что меня начинает трясти.

Смотрю, как вода бьётся каплями о кабинку душевой, а в этих каплях вижу отражение Руслана. Сколько раз я его ударила? Три? Пять?

— Что такое, Рысев? — Я схватила его за куртку и заглянула в когда-то до одури любимые глаза. — Не нравится? Вот и мне было так же, даже хуже. Каждая твою грёбаная измена как пощёчина. Как вырванный кусок сердца.

— Лара, прекрати, — простонал Руслан, и в его глазах что-то блеснуло.

— А то что? Что ты мне сделаешь, Рысев? Ударишь? Трахнешь? Так меня тошнит от тебя. Я тебя ненавижу. — От каждого моего слова скулы на его лице, кажется, становятся острее. Он злится, а я хочу вывести его. Может, хоть тогда смогу возненавидеть его по-настоящему. — Каждое твоё прикосновение как ожог. Всё, что во мне был, о ты изуродовал. Я тебя…

Но договорить я не успеваю. Он закрывает мой рот поцелуем. Больным, жалящим, убивающим, но…

— Нет! — кричу на весь душ, но память и тело не обманешь.

Хватаю мочалку, выдавливаю на неё гель и начинаю намыливать себя. Прямо так, стоя на коленях в душе. Тру тело, пока оно не начинает гореть, но в памяти только его губы, руки, тело.

— Пожалуйста, пожалуйста, — со стоном выдыхаю я.

Ничего не вижу от слёз, но почему плачу, не могу понять. Не могу осознать, каких чувств во мне больше. Ненависти, брезгливости или боли от потерянной гордости, которую я лелеяла все эти годы. От растоптанного собственными ногами достоинства. Или оттого, что я хочу ещё.

— Как же я тебя ненавижу! — выкрикиваю и оседаю на дно душевой.

Не могу сообразить, сколько времени уже нахожусь здесь, но смотрю на руки и вижу, что они сморщились от воды. Вытаскиваю себя из душа. Заставляю закутаться в халат. В зеркало даже смотреть боюсь. Прохожу мимо и иду в комнату. Нужно снять постельное и сжечь его. Чтобы и духу не осталось.

Подхожу к кровати и замечаю на подушке рядом с моей сложенный пополам лист. Поднимаю его трясущимися руками и, развернув, вижу одно-единственное слово, написанное каллиграфическим почерком Рысева: «Прости».

Внутри всё замирает. Опускаюсь на кровать и смотрю на этот лист, который нужно скомкать и выбросить в мусорное ведро вместе с постельным, но я этого не делаю. Поворачиваю голову к подушке, на которой ещё остался след от его головы. Провожу рукой по ней и сразу же со злостью хватаю и бросаю в стену.

— Трус! — снова кричу. — Жалкий, бесхребетный трус!

Где-то сзади жужжит телефон. Поднимаюсь и иду искать его. Нахожу только под тумбочкой, но от этого легче не становится. Лучше бы там его и оставила.

«Привет милая. К концу недели буду у тебя. Готовься. Нас ждут шикарные выходные влюблённых», — и подмигивающий смайлик. Артём приедет к выходным, а я хочу провалиться сквозь землю, чтобы меня никто не нашёл.

Никого я не хочу видеть. Никаких выходных не хочу. Только бы боль эта унялась внутри, и можно было бы вдохнуть нормально, но не получается. Лара, что же ты наделала?