Измена. Его вторая семья (СИ)

17

Я могу только моргать, глядя на мужа в полном недоумении.

— Вика… что? — переспрашиваю наконец.

Тот кривит губы в усмешке, непринужденно играя моими пальцами.

— Я уже сказал.

— А дети? — продолжаю осознавать новую информацию, не веря собственным ушам.

В ответ Игнат только смотрит на меня снисходительно, как на несмышлёного ребенка.

— Я говорил, что не изменял тебе, Машунь.

Смотрю на его пальцы, переплетающиеся с моими. Он поймал меня ими в капкан, не давая выбраться. Даже если я захочу сейчас забрать у него свою руку, то ничего не выйдет. Попалась.

Зачем он держит, для чего?

Я не верю ни единому его слову. Проверял, значит?

Поднимаю взгляд, смотрю в ледяные серые глаза. В них нет ни малейшего проблеска неуверенности или страха, что уличу его во лжи.

Но я просто не верю.

— Очередная ложь… Тебе самому от себя не противно?

— Ну зачем мне тебе врать, м-м? — усмехается.

Смешно ему, беззаботно. Хотя от меня не укрывается его напрягшаяся шея и подергивающиеся желваки. Игнат нервничает, или злится.

Еще и вцепился в мою руку, словно хочет забрать себе меня по частям, если не получится целиком.

Раньше его касания действовали на меня совсем иначе. Теперь же хочется стряхнуть с себя его руки. Стряхнуть и убежать.

— Затем, что врал с самого начала? Ах да, не врал, талантливо недоговаривал!

— Злишься, — констатирует ровным голосом, снова поднося мою ладонь к губам и легонько касаясь ими кончиков пальцев, — понимаю. Это было очень жестоко с моей стороны. Я должен был рассказать тебе, Машунь. Но не мог. Ты бежала бы от меня дальше, чем видела.

Я и сейчас хочу. Кто бы знал, как сильно… и сделаю это при первой же возможности. Жаль, пока не могу.

И дело не только в Вале, но и в его хищном захвате. Игнат будто и не собирается отпускать. Так и уведет меня обратно домой, не ослабив своего капкана из жестких пальцев.

— В твоем признании многое не сходится, дорогой, — понижаю голос до злого шепота, — почему Вика утверждает, что дети твои? Почему Галина Ефремовна тоже считает их твоими?

Муж лишь чуть пожимает широкими плечами.

— Разве не очевидно? Проще было выдать их за моих, чем выдать матери измену отца. А Вика просто зарвалась, вот и всё.

— Проще? — изумляюсь искренне, — то есть ты выбрал врать всем, да? А что, если я расскажу ей сама?

— Еще и поэтому я молчал, родная. Меньше всего мне хотелось бы наблюдать развод родителей в таком возрасте. А у матери очень слабое сердце, хоть по ней и не скажешь. Какой бы она ни была, она моя мать, и я ее по-своему люблю.

Я чувствую себя так гадко, что на глаза наворачиваются слезы. В каком-то странном порыве тяну руку на себя, увлекая его за собой, чтобы вцепиться в чужую ладонь зубами.

Сама не знаю, что на меня нашло. Хотелось выплеснуть скопившиеся внутри эмоции. Злость, обиду, непонимание происходящего.

Меня сочли недостойной быть посвященной в семейные тайны.

Но зато сочли достойной воспитывать чужих отпрысков. Что это вообще за отношение? Разве так обращаются с любимой женой?

Нет… так обращаются с небогатой студенткой, которой показали красивую жизнь, думая, что за это она согласится на всё.

Даже воспитывать чьих-то детей, не имея при этом своих.

Даже не рассчитывая их иметь.

Муж не отпускает моей руки. Я перестаю его кусать, с каким-то детским удовлетворением отмечая отпечаток своих зубов на его руке.

А что еще я могу ему сделать? Ничего… разве что промолчать. Так же, как промолчал он.

Да, возможно, я расскажу ему о ребенке. Но лет через восемнадцать, не раньше!

— Ай да умничка, — хвалит он, негромко смеясь, — полегчало?

Хочется его ударить наотмашь. Изо всех сил, что есть.

— Ты мерзавец.

Он кивает спокойно.

— Не отрицаю. Но этот мерзавец тебя любит, и ты меня тоже, Маш. Или… — щурится, разглядывая мое лицо, — разлюбила, м-м?

Издевается.

— Любовь? — хриплю, до боли кусая губы, — какая любовь, Игнат? Ты просто развлекался, признай! Подобрал меня, как бродячего щенка с улицы, чтобы воспитать под себя. Чтобы всё вынесла и вытерпела, и любовниц твоих, и детей. Только улыбалась бы, кивала, да встречала теплым ужином и постелью…

— Ну и фантазия у тебя, — мужчина наконец выпускает мою руку, но на плечи опускается другая, буквально вжимая меня в сиденье, — только для чего мне такая домашняя зверушка, скажи? Не нужно делать из меня чудовище, Маш. Не так уж я и ужасен. А о детях уже повторял… не хочешь — не воспитывай. Найму им гувернантку. Родим своих, да?

Вздыхаю обреченно. Он непробиваем. Будто действительно не понимает, что творится сейчас у меня в душе.

Так нельзя… врать годами, чтобы потом делать вид, что ничего не произошло! Покрывать отца ценой собственной семейной жизни.

Закрываю глаза.

— Ты мог рассказать мне все честно, — шепчу, — но ты этого не сделал. Либо не доверял мне до конца, либо не дорожил мною. Полагаю, оба варианта. А сейчас почему-то вцепился, как в единственную драгоценность. Боишься, что пойду с той информацией к свекрови? Зря. Я не собираюсь копаться в вашей грязи. Живите в ней сами!

Дышу судорожно, сжимая руки в кулаки. Мне нехорошо… а от близости этого мужчины лучше не становится.

Он словно давит на меня своими размерами, нависает, как скала. Доминирует, молчаливо убеждая, что иного выбора, кроме как подчиниться, у меня нет…

Появление врача мы не замечаем, пока тот не кашляет поблизости, чтобы привлечь наше внимание.

Синхронно поворачиваем головы и смотрим на приятного мужчину лет пятидесяти и бежевом медицинском халате с бейджем.

Выражение его лица мне не нравится.

— Мне очень жаль вам сообщать, — говорит тот со вздохом, и мое сердце тяжело проваливается куда-то вниз…