Измена. Любовь, которой не было

Глава 10

Сердце сжимается болью, когда его голос режет апрельскую тишину сада, точно нож по тонкому стеклу, оставляя после себя трещины, которые невозможно склеить. — Оль? Оль, ты здесь? Я приехал поговорить. По-человечески. Слова Димы падают на меня тяжёлыми каплями, и каждая из них обжигает кожу, словно кислота.

Я стою у калитки, всё ещё с букетом ландышей в руке, и чувствую, как их тонкие стебли ломаются под моими дрожащими пальцами. Запах цветов вдруг становится приторным, тошнотворным, смешиваясь с резким, искусственным ароматом его парфюма, который ветер уже несёт ко мне через весь сад.

Из фургона вываливается оператор. Молодой парень в чёрной куртке с логотипом канала. У него на плече тяжёлая камера, объектив блестит холодным серебром под ярким светом софитов. Следом — звукооператор с пушистым микрофоном на длинной штанге.

Они двигаются быстро, профессионально, как будто это не мой двор, а съёмочная площадка в студии. Кабели змеятся по мокрой от росы траве, оставляя тёмные полосы и сминая вот-вот расцветающие нарциссы.

Один из монтажёров кричит в рацию: «Свет готов, мотор!» — и голос его слишком громкий, слишком чужой для этого места, где только что шелестели лепестки вишни и стучал где-то вдалеке дятел.

Дима идёт ко мне, улыбка на его лице сияет профессионализмом. Сейчас она вызывает только тошноту.

Он выглядит так, будто только что сошёл с экрана — свежий, уверенный, непобедимый.

— Оль, солнышко, — говорит мягко, протягивая ко мне руки, будто мы одни. Камера уже жужжит за его спиной, красная лампочка мигает, фиксируя каждый мой вдох. — Давай сделаем трогательный выпуск. Про примирение. Про то, как мы прошли через всё это… Люди любят такие истории. Ты же знаешь, как это работает. Сейчас сюжеты об измене крайне популярны. Мы все рейтинги порвем. Мы вместе, мы сильные. Вернёмся домой, а?

Микрофон на штанге подплывает ближе, почти касается моего лица. Я чувствую запах металла и лёгкой резины от ветрозащиты.

В груди поднимается волна — сначала холодная, как апрельская вода в ручье, а потом обжигающе горячая, словно огонь из печи, который Лёша разжигал для меня вчера.

Всё, что копилось теперь рвётся наружу.

— Примирение?! — голос срывается, высокий и дрожащий, но я не могу остановиться. — Ты серьёзно? Ты притащил сюда камеры, чтобы снять, как я прощу тебя за то, что ты ту девку в гримёрке…

Слёзы жгут глаза, но я не моргаю. Они текут горячими дорожками по щекам, капают на свитер, оставляя тёмные пятна. Руки дрожат так сильно, что ландыши окончательно превращаются в кашу в моих пальцах.

Я делаю шаг назад, спотыкаюсь о кабель, но Лёша мгновенно поддерживает меня за локоть.

Дима поднимает ладони, улыбка всё ещё на месте, но в глазах мелькает раздражение — то самое, которое я видела в кухне, когда он сказал «я нормальный мужик с высоким либидо».

— Оль, тише, камера работает. Давай по-человечески. Я же приехал ради нас. Ради нашей истории. Люди в комментариях пишут, как мы вдохновляем…

— Вдохновляем?! — кричу я уже в полный голос, и эхо разносится по саду, пугая птиц на вишнях. Лепестки осыпаются с веток, кружат в воздухе белыми хлопьями, словно снег в апреле. — Ты не мог удержать штаны при виде первой попавшейся девки?! Ты улыбался в камеру, а потом шёл и… и это?! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу за каждую ложь, за каждую ночь, когда я верила, что ты мой дом!

Грудь ходит ходуном, дыхание рвётся, в горле стоит ком из соли и ярости. Я чувствую, как ноги становятся ватными, колени подгибаются, но я стою. Камера жужжит ближе, объектив ловит каждую слезу, каждый всхлип. Оператор шепчет звукооператору: «отлично, эмоция пошла». От этого шепота меня трясёт ещё сильнее.

Лёша делает шаг вперёд. Его тело заслоняет меня от света софитов. Он смотрит на Диму сверху вниз, скулы напряжены, шрам на виске белеет.

— Уезжай, — говорит он низко, хрипло, но в голосе — сталь. — Уезжай, пока я тебя не вынес отсюда. Вместе с твоими камерами и микрофонами.

Дима выпрямляется, улыбка сползает с лица. Он смотрит на Лёшу, потом на меня, и в его глазах вспыхивает злость.

— Она, вообще-то, моя жена! — выпаливает, голос срывается на фальцет. — Ольга, скажи ему! Скажи этому дикарю, что ты замужем. Что мы просто поссорились. Что это временно!

Чувствую, как Лёша замирает рядом. Его рука на моей спине напрягается, пальцы сжимаются чуть сильнее — не больно, но ощутимо. Я поворачиваю голову и вижу его лицо вблизи: разноцветные глаза расширены, голубая половина кажется почти ледяной, медовая — тёмной. Шок. Недоверие. Боль, которую он пытается скрыть под привычной маской.

— Ты… замужем? — произносит почти шёпотом, но в этом шёпоте — целая буря. Голос вибрирует в его груди, и я чувствую это всем телом. — Ты не сказала…

Я открываю рот, чтобы объяснить, но слова застревают. Горло сжимается, слёзы текут уже неостановимо. Ландыши падают из моей руки на траву.

Лёша смотрит на меня ещё секунду — долго, пронзительно, словно ищет в моих глазах то, чего уже не находит. Потом резко отстраняется. Его тепло исчезает мгновенно, оставляя после себя холодный озноб по спине. Он разворачивается, широкие плечи напряжены, шаги тяжёлые, гулкие по деревянным ступенькам крыльца.

— Лёша… подожди… — вырывается у меня, но голос тонкий, сломанный.

Дверь его дома хлопает с такой силой, что стекло в окне дребезжит. Лепестки вишни продолжают кружить в воздухе, но теперь они кажутся мне пеплом. Камера всё ещё жужжит, Дима говорит в микрофон: «видите, как сложно, но мы справимся», — но я уже не слышу. В ушах стоит только этот хлопок. Только эхо его шагов, уходящих прочь.